Но не таков был Урханага, славный воин, прошедший с Запада на Восток и с Севера на Юг, чтоб испугаться зверя. Не ведал он страха смерти. Когда навис над ним медведь и протянул к нему свою когтистую лапу, ударил по ней Урханага кинжалом. Взревел адский зверь, отдернул лапу, полоснув обидчика когтями по боку. Но так хотел завалить его Урханага, что даже боли не почуял, только заскрипел зубами. Встал зверь на задние лапы и пошел на него, и смерть была в его налитых кровью глазах. Но поднялся навстречу ему Урханага, и схватились они крепко – так крепко, что не расцепишь. Загнал Урханага кинжал медведю в шею по самую рукоять. Ревел медведь, драл плоть человечью, но смертельной была и хватка Урханаги, не отпустил он рукояти. Кровь залила ему глаза, своя и звериная, затуманился взор его, и запомнил он только, как повалились они на камни и шел от разверстой пасти медвежьей нестерпимый запах. Досадно было славному воину, что жизнь его прервется бесславно не на поле брани, а от лап какогото зверя. Не попасть теперь ему в сады, где текут полноводные реки, не совокупиться с семьюдесятью двумя луноликими гуриями, на бедрах которых подрагивают пояса, украшенные фирузой и сардисом[212].
* * *
Не помнил Урханага, как очнулся. Только вот видит – лежит он на горячих камнях, весь ободранный и залитый кровью, а подле него лежит зверь, принявший по воле злых духов облик медведя. И скалы вокруг них курятся тонкими струйками. Сквозь дым и узрел Урханага девчонку с черными косами. Ту самую. Она будто парила над камнями, а юбка ее колыхалась в струях теплого воздуха, как будто это был цветок тюльпана. И подумалось ему, что он, должно быть, заснул, а все это снится ему. Или это шайтан опять решил водить агу семнадцатой орты за нос. А раз так, то он не собирался сдаваться. Закрыл глаза Урханага и прочел про себя молитву. Однако шайтан упорствовал: открыв глаза, опять узрел Урханага ту самую девчонку, только теперь сидела она подле и трогала его за плечо. И тогда понял Урханага, что жив пока и что шайтан, конечно, виновен во всем, но расселины в скале и медведь могли случиться и без непосредственного его в том участия.
Девчонка меж тем содрала с плеча его клок прилипшей к коже рубахи.
– Что делаешь ты? – зашипел на нее Урханага, ибо это было неслыханно. – Кто ты?
– Я из деревни неподалеку, она зовется Крничи, но ее называют еще и Маляны…
Ну что это за страна! У этих неверных все деревни имеют по десять названий, а женщины их бродят везде, где им вздумается, и никто не надзирает за ними.
– Дай я перевяжу тебя, – сказала девчонка и, застыдившись, опустила глаза.
Пугали ее арабские заклинания, что накололи бекташи на коже его на погибель врагам Великого Султана.
– Ты разве не знаешь – я враг вам?
– Отчего ж не знаю? Янычары – это звери, хуже зверей. Это зло, посланное людям в наказание за грехи их. Вы пьете кровь…
Много понимает она, эта девчонка! Капля крови врага – это как глоток живительной влаги в пустыне египетской. Но она продолжала:
– …Так говорят у нас в деревне. Но ты спас мою сестру…
Кха! Усмехнулся Урханага. Эти крестьяне во зле разбирались примерно так же, как и в добре, даром что и добрато у них этого почти не осталось, и взять с них было нечего. Однако тут же ощутил он боль – ему больно было смеяться, хотя никому он в этом не признался бы. Сделалтаки этот шайтанов медведь свое дело, хорошо подрал он агу семнадцатой орты.
– Какую сестру? Я не спасал никакой сестры.
– Ну как же? Ту, с золотыми косами, в алой косынке…
– Ах эту!
– Это моя родица[213] Беляна. Ты спас ее, я помогаю тебе.
Все это никуда не годилось, но солнце уже склонялось к западу, а Зубы шайтана отбрасывали длинные тени. Урханаге нужна была помощь. «Смелая, однако, девчонка, – подумалось ему. – Не побоялась пойти в гору одна, да и меня не боится». Не успел он ответить ей, как к губам его поднесено было горлышко бутыли, сделанной из засушенной тыквы.
– Пей, – молвила девчонка, – тебе станет легче.
– Ты, наверное, ведьма? Поишь меня зельем, заколдовать хочешь? Сперва медведя этого на меня наслала…
– Да ты и так заколдован, ведьмам и не снилось такое. А медведя на тебя напустили вилы с этой горы – они просто не любят чужаков. Пей!
Усмехнулся Урханага, но глотнул пойло из рук ее – и тут же дернулся, ибо оно обжигало ему внутренности.
– Что это?!
– Не бойся, пей! Это обычная шливовица, никакое не зелье. У нас все ею лечатся, принимают внутрь и прикладывают наружу – и облегчает она страдания болящим.
