Ночь стремительно пала на ущелье. Урханага усадил бекташа на камни, нарубил неподалеку сухой колючки и запалил костер. Вокруг выли волки. Урханага не боялся их, он и в одиночку мог справиться со стаей – волки чуяли это и близко не подходили, – а вот дервиш то и дело вздрагивал. Если бы не большая змея, которая решила попробовать тщедушного дервиша на зуб, они остались бы без трапезы. Но Урханага отсек гадине голову ятаганом и зажарил тварь на огне. Бекташ сперва отказывался, но голод взял свое. Зато потом, когда оказалось, что мясо змеи нежно на вкус, благодарности его не было предела. Он отхлебнул какогото пойла из фляги, извлеченной из баула, и начал изливать свое восхищение.
– Вот вы, многоуважаемый Урхан, просто образец воина, вам неведом страх, боль и сомнения, но при том вы сохранили представление о чести. Вас надобно ставить в пример для ачеми оглан, что только начинают службу. Вы – едва ли не лучшее из того, что удалось сотворить нам с братьями. Глядя на плоды трудов сих, понимаешь, что не напрасно прошла жизнь. Про таких сказал Хаджи Бекташ, да продлится слава его наравне со славою пророка Мусы[224], что всегда блистательно мужество их, заострен их меч и победоносны руки. И возложил на голову одного из первых твоих братьев рукав своего белого халата, который с тех пор свешивается с головы каждого из вас.
Бекташ, про которых говорили, что они слова лишнего пожалеют, разливался подобно майскому соловью в садах падишаха. Рядом с таким воином он мог не опасаться никого и ничего.
– Но я вижу, многоуважаемый Урхан усмехается?
– О нет, эфенди, просто слова ваши слишком лестны. Простой воин не заслужил их.
– Воинов украшает скромность. Но мне кажется, дело не в ней. Так в чем же?
– Многоуважаемый эфенди сказал, что мы, новые воины, являемся творениями рук его и его братьев. Нам же странно это слышать, ибо наши свершения сотворены нашими руками во имя Всемогущего творца неба и земли и ради славы Великого Султана, как и мы сами.
– О, конечно, конечно, недостойные служители Всемогущего из Ордена Бекташи только выполняют Его волю! Но простирается эта воля и на вас. Ведомо мне, многие из вас думают, что причиной ваших качеств, столь поражающих воображение какихнибудь гяуров, являетесь вы сами, что все дело только в вашей доблести и бесстрашии. Но спешу разочаровать тебя, уважаемый. Доблесть и бесстрашие – это прекрасно. Но только с ними янычары не были бы тем, кем они стали сегодня – воинами, не знающими поражений. Вы сами по себе – ничто, материал. Как глина для гончара и руда для кузнеца. Руда мертва. Вы тоже мертвы. Давно мертвы. Ты никогда не думал, почему собаки воют, когда заходите вы в деревни, будто несете вы с собой покойника? Собаку не обманешь, она чует мертвечину. Мы находим руду, мы плавим ее, лишаем памяти о прежних воплощениях, мы расплющиваем ее молотом и кидаем в холодную воду. И так повторяется раз за разом, пока из оружейной не выходит дамасский клинок, разрубающий перо на лету. Ты не помнишь этого, хвала Всемогущему, но когда вас привозят в столицу детьми, вид у вас настолько жалкий, что кажется совсем неуместной идея, будто из этого можно сделать чтото приличное. Так оно и есть отчасти – не вся руда пригодна для клинка, многое идет в отвал. Из железа куют разные полезные вещи – плуги, засовы, подковы. Но клинки – вершина наших трудов. И поверь, многоуважаемый, нам есть чем гордиться. Взгляни на себя – и ты поймешь почему.
Урханаге не нравилось это. На большом базаре в Истанбуле видел он тряпичных кукол, которые двигались как живые люди, но было это всего лишь мастерство тех, кто умело дергал за нити, прицепленные к ним. Урханага был славным воином, он не желал становиться тряпкой.
– По вашим словам, эфенди, выходит, что я – не я, а то, что сотворили из меня ваши эликсиры и заклинания?
– Все не так просто, многоуважаемый. Одними заклинаниями такого не сделать. Тут нужно много сил и много времени. Но глядя на тебя сейчас, я могу сказать, что ты – одно из наиболее совершенных наших творений. Ты силен и вынослив. Ты не ведаешь боли, страха и жалости к врагам Всемогущего творца неба и земли и наместника Его на земле. Твоя рука лишает жизни всех, на кого указывают тебе Ага и сердары, она тверда и не ведает сомнений. Но ты стал таким не за один день. Сперва мы убиваем вас. Потом удаляем память – она вам более не нужна. Дай мне твою голову. Вот, чуешь, я дотронулся до шрама у тебя на темени – такой же есть у всех твоих братьев. Потом мы оживляем вас. Это великая тайна Ордена, он никому не выдает ее, даже султану. Потом вас обращают в истинную веру и учат, долго учат. Но даже после этого вы все равно не свободны.
Дервиш раскрыл свой баул, достал оттуда сафьяновый мешочек и высыпал на ладонь белый порошок:
