Кха! Усмехнулся Урханага, но недоброй усмешкой. Был Якуб самым опасным из чорбаши, спал он и видел, как сам станет ортабаши, и уверен был Урханага – писал тот на него и сердарам, и бекташам такое, что Хаджи Бекташ в гробу своем переворачивался, хотя в бою был Якуб далеко не из первых воинов. И ответствовал тогда ему Урханага:
– Ты, Якуб, научись сперва понравиться женщинам, тогда и не придется тебе, как псу, болтаться в хвосте стаи, что плетется за течной сучкой, ибо если женщина принадлежит более чем одному мужчине – значит она принадлежит всем, и братьям твоим, и неверным, и шайтан ведает кому. А иметь женщину после когото – это все равно что доедать отрыжку за прокаженным. Это недостойно воина Великого Султана. Посему найди себе женщину да развлекайся, как угодно тебе, и не баламуть братьев.
– Мудры слова твои, ага. Только вот не любят меня женщины, уродом считают. Как увидят шрамы мои – так тотчас прикрывают лицо платком.
Было то правдой – шли через все лицо и голову Якубовы уродливые багровые шрамы. Но совсем не потому сторонились его женщины. Был он огромен ростом, худ – но притом с отвисшим сальным брюхом, напоминавшим переполненный бурдюк, и весь поросший шерстью, нос же Якуба висел на лице подобно гнилой сливе. И шел от него запах, подобный запаху стадного козла. Но даже не потому сторонились его. Глаза Якубовы горели недобрым огнем, и всякий, кто заглядывал в них, тотчас отстранялся с отвращением, ибо никому не хотелось при жизни жариться на адских сковородах.
Рассмеялся Урханага:
– Кха! Посмотри на меня, Якуб! У меня шрамов не меньше твоего, но никого они пока не напугали. Шрамы украшают мужчин в глазах женщин. Да и не на шрамы смотрят они и даже не на лицо. Главное, что у тебя в шароварах, Якуб, и в кошельке. Запомни это и перестань баламутить братьев. Я говорю только один раз, ты меня знаешь. Возьму у первого встречного дервиша белый порошок и скормлю тебе целый мешок, чтобы на баб без дела не прыгал.
– Как скажешь, ага. Ято порошок выпью, мне не впервой. А вот каким порошком тебя бекташи лечить будут, ты знаешь уже?
– Ортабаши сам знает, что ему дозволено, а что нет. И не все, что дозволено ортабаши, позволено Якубу. Понял ли ты меня?
Глянул Урханага в глаза Якуба, но не горели те адским огнем, как обычно, а стали словно патока, отчего смотреть в них было омерзительнее, чем обычно. Означало это, что услышал Якуб сказанные слова и во всем им подчинился. Но знал Урханага, что стоит ему только отвернуться, как опять посмотрит на него Якуб волчьим взглядом, потому и не верил ему. Но хорошо было уже то, что не посмеет тот открыто идти наперекор ортабаши, побоится, хотя ударит в спину при первом же удобном случае. И закралась тогда Урханаге мысль, невозможная прежде, – при первом же удобном случае убить Якуба.
Странная жизнь пошла в деревне Медже, которую местные гяуры называли Радачевичи. Днем там неустанно соблюдался Канун Мурада, ночью же… О, эти ночи на берегах Дрины! Они были горячими, как раскаленные на солнце камни, и пряными, как индийские приправы, ценившиеся на вес золота. Они все ставили с ног на голову. И то, что казалось прежде само собой разумеющимся, становилось вдруг зыбким, как мираж в пустыне. То же, о чем ранее и не помышлялось, приобрело вдруг свои очертания, цвет и вкус. Наверняка не обошлось тут без тех самых горных ведьм, что любят морочить всем головы и сбивать с пути. А мубашира от Аги янычар все не было.
Прежде думал Урханага, что достаточно усердно держаться Кануна и быть хорошим воином, чтобы попасть в рай. Теперь же оказалось, что и раято никакого нет, по крайней мере там, куда помещали его улемы. Прежде думал Урханага, что братья его, новые воины, не имеют зависти между собой, подобно гяурам, которые один другому не желают ничего доброго, брат у брата, друг у приятеля ворует, один другого предает, думая, что ему бог помог. А тут оказалось, что то же самое творят и братья его, и все правоверные, и одни других не лучше. Все предают своего ближнего за деньги и едят хлеб, веселясь и похваляясь, что им очень везет, а сами же едят свое собственное мясо.
В жаркий полдень солнце раскалило скалы так, что на них больно стало смотреть. Урханага шел мимо чесмы и увидел там старую женщину, почти старуху, всю в черном, пасущую коз. Держалась она все время в тени деревьев. Видно было, что хочет она пить сама и коз своих напоить, но не может нагнуться за водой. Подошел Урханага к чесме, набрал ведром студеной воды из самых недр горы, напился вдоволь да опрокинул на себя ведро, ибо приятно это было для тела. Стояла старуха поодаль, не смея приблизиться. Показалось Урханаге, что видал он ее прежде, – должно быть, это из деревенских. Набрал он второе ведро, несложно это было, да подозвал старуху – на, мол, пей, не жалко, и коз своих напои. Вспомнился ему тут Канун:
