У бабушки на трюмо тоже стояла «Красная Москва», но коробочка была много проще, обычная картонка, ничего волшебного. Мама их не жаловала, говорила, что пахнут они щами, а Лидка на это всегда фыркала: «Много ты, девчонка, понимаешь!» Видимо, был у нее свой период «Красной Москвы», подаренный, скорее всего, поэтом Луговским еще во времена жизни на Поварской. Они были тогда молоды, влюблены, и любовь их благоухала именно этим теплым, немного приторным, но все же благородным ароматом с оттенком флердоранжа. Кате нравилось смотреть, как бабушка брала флакончик за плоские бока, свинчивала хрустальную головку и легонько опрокидывала его, смачивая палец яркой терпкой жидкостью. Потом, прикрыв глаза и чуть запрокинув голову, она проводила пальчиком по шейке и томно вдыхала гвоздичный аромат – ммммм… – видимо, ей что-то это навеивало.
Катька не раз пыталась внюхаться в этот запах, повторяя в точности бабушкины движения у зеркала, – и ей удавалось все, кроме финального блаженства на лице – приблизив свой мелкий нос к горлышку, она невольно делала гримасу и вместо сладострастного «ммммм» издавала несдержанное «фууууу», не решаясь даже нанести духи на кожу – вдруг проест насквозь? Поэтому однажды она вылила полпузырька себе в туфли – почему-то ей показалось это по-взрослому романтичным. И когда вышла на кухню, Лида с Полей начали подозрительно к ней принюхиваться с таким лицом, словно она пять минут назад хорошенько потопталась в навозной куче. А ведь Кате казалось, что она так отчаянно издает запах фиалок!
Но Милкина «Москва» была, без сомнения, более красной, что ли, выглядела намного торжественней бабушкиной, да и пахла вроде чуть по-другому, приятней.
Жизнь у Милки была сказочной по всем статьям, так, во всяком случае, казалось Кате. К ней почти ежедневно тоже приходили друзья. Но только мужчины. Совершенно разные. Катя ни разу не встречала у ее двери уже знакомого. Кто-то приносил портвейн и гвоздики, кто-то водку и консервы, а кто-то являлся с загадочными бумажными свертками в авоське. Однажды один импозантный мужчина – Катя узнала слово «импозантный» от бабы Поли, но не совсем поняла, что оно означает, – даже преподнес Миле модные часики «ЗИМ», зависть женской части всего подъезда, да что подъезда, всего дома! Но импозантного больше не видели, видимо, разочаровался, зато приходили многие другие. И вскоре после того, как хлопала Милкина входная дверь, сценарий был всегда один и тот же – через несколько минут из-за стенки раздавалось приглушенно и тоненько алябьевское в исполнении Милки:
Дальше этих слез Милка слов не знала и повторяла один и тот же куплет много-много раз, вгоняя мужчин в транс писклявой жалобностью романса и, скорее всего, закатыванием густо намазанных глаз. «Соловей» Алябьева всегда предварял доступ к Милкиному пока еще сочному телу, и Поля срамной этот романс не то чтобы возненавидела, но кривилась всякий раз, стоило кому-то его запеть по телевизору. А потом прислушивалась – после того, как романс в Милкином исполнении за стеной затихал, на полную включался проигрыватель и звучало заезженное «В нашем доме появился замечательный сосед», словно других пластинок у Милки вообще не было. Видимо, существовал у нее особый ритуал, и эта бодрая жизнеутверждающая мелодия предназначалась для того, чтобы скрыть звуки страсти и настроить клиента на правильный ритм, так необходимый в любовном деле. В общем, на Милку и ее романс с «замечательным соседом» мужики все шли и шли. Один раз Поля у Милкиной двери даже приметила офицера.
– К Милке-то вчера какой-то военный в фуражке приезжал, – сообщила она Лидке. – Я-то сдуру решила, что арестовывать за разврат, а он, мать моя, все туда же, в ее междометие лезет! Тот еще соловей мой, соловей!
Но Милка каждый раз на голубом глазу объясняла Поле, что никак не может выбрать себе спутника жизни, на что Поля утверждала, что это не выбор спутника, а блядство чистой воды. Все пыталась наставить ее на правильную дорогу.
Споры об этом шли постоянно, и каждая стояла на своем.
