– А что это ты так дышишь? За тобой гнался кто? – Поля все приглаживала и приглаживала волосы, и видно было, что она не понимает, почему дочь выглядит такой взволнованной. – А я тут без тебя белье во дворе развесила. Там солнышко, скоро все высохнет.
Лида подошла к балкону, увидела стул, на котором несколько минут назад стояла, балансируя, мать. Но ни веревки, ни белья, конечно, не было…
С тех пор уже чуть подросшую Катьку научили ходить в школу самостоятельно. Лидка сначала вызывала ей лифт, прислушивалась, как хлопала внизу входная дверь, выпуская внучку одну в город, потом высовывалась в окно из комнаты детей, которое смотрело во двор, провожала Катю взглядом до угла и спешила к балкону, чтобы занять место, на котором раньше стояла Поля. Катька переходила дорогу, дождавшись зеленого сигнала светофора, и шла, махонькая, с тяжелым ранцем за спиной, мимо огромных витрин Дома игрушки, где куклы, куклы, куклы, которые хоть и были уже все давно знакомы, но все равно завораживали взгляд… Прежде чем снова повернуть за угол к школе, Катя привычно махала Лидке и скрывалась за поворотом. Так проходили дни, недели и месяцы.
Катя школу не любила. Или не так. Она не любила неосязаемые рамки, куда ее в школе постоянно запихивали, определенную несвободу, о которой вслух никогда не говорили, но которая чувствовалась на каждом шагу. Эта несвобода хоть и считалась жизненной нормой, но тем не менее давила и отчетливо ощущалась, как нечто лишнее и даже обидное с Катиной точки зрения. Катя ненавидела ежеутренний ритуал входа в это торжественное здание с барельефами грустных классиков и всегда на мгновение останавливалась, чтобы сделать глубокий вдох, прежде чем открыть тяжеленную дверь. А потом шла по вестибюлю как сквозь строй, потому что три самых злых учительницы – физичка и две математички, в костюмах цвета подгнившей сливы, но разных ее сортов, стояли на страже, как церберы у входа. Они подозрительно осматривали входящих учеников, сложив при этом ручки, как футболисты перед пенальти.
Девочки обязаны были ходить в форме – им были положены одинаковые платья из стопроцентной коричневой шерсти, впивающейся всеми своими крохотными колючими шерстинками в нежное девичье тельце. Но ничего, терпели все без исключения, а чтобы материал сильно не кололся, новую форму выстирывали по многу раз, прежде чем начать носить. Материал заменить было нельзя, да и нечем, и никто против этого не возникал – кто в те времена мог вообще против чего-то возникать? Положено, значит, положено. Цвет был самый что ни на есть коричневато-землистый, подавляющий настроение и очень годящийся для какой-нибудь взрослой рабочей одежды, но никак не для детской школьной. Задумывалось, скорее всего, что такой нерадостный цвет должен был бы помогать сосредоточиться, а не отвлекать от учебы. И правда что, взгляд в этом коричневом увязал и растворялся, хотелось срочно отвести от него глаза и заняться чем-то другим, пусть даже учением.
