Макс ответил не сразу. Помолчав некоторое время, он в конце концов сказал:
– Нет, не верю.
– Но она ведь не болела.
– Нет, не болела.
– Значит, вполне может оказаться, что она еще жива, – попыталась я его подбодрить.
– Может, она и в самом деле еще жива, – ответил он, но отнюдь не уверенным тоном. – Однако…
Он замолчал.
– Что?
– Если Фиона еще жива, то почему у меня в груди черная дыра, которая никак не уменьшается?
Потому что Фионы больше нет.
Как-то по-другому объяснить себе это я не могла. Получалось, что собаки умирают и в мире людей. В одиночестве. Другие псы при этом не присутствуют, и попрощаться перед своей смертью собаке не с кем. Она не может попрощаться даже с теми, кто жил с ней рядом. Даже с теми, кто ее любил. Ради долгой жизни у людей собакам приходится обрекать себя на оторванность от других собак.
– У тебя теперь какой-то грустный вид, – сказал Макс.
Я ничего не ответила.
– Ты права, конечно же, и Фиона все еще жива, – сказал он, пытаясь подбодрить скорее меня, нежели самого себя.
Да уж, этот пес был чокнутым. Однако совсем не в том смысле, в каком я считала его чокнутым раньше. Ну кто на свете счел бы более важным утешить кого-то другого, кто грустит, если его самого еще сильнее терзает грусть?
Только Макс, который поделился со мной едой.
