Ванюша обиженно трогается в сторону Исторического музея, а Робингуд пару секунд, сощурясь, озирает логово Дракона – кремлевскую стену. Экипирован наш благородный рыцарь престранно: безвкуснейший малиновый пиджак (каких уж лет несколько как никто не носит), на шее – золотая цепь велосипедных достоинств, кастет из перстней, – одним словом, карикатура на конкретного пацана начала девяностых, «златая цепь на дубе том»…
Робингуд не спеша идет по дорожкам Александровского сада; пару раз его взгляд останавливается на стайках
Безмолвная стража оборудованной металлоискателями калитки пропускает атамана в замок. Жара…
На подходах к Георгиевскому залу Кремлевского дворца Робингуд натыкается на не вполне протрезвевшего Лемберта: тот сосредоточенно разглядывает грандиозное, семь на восемь, батальное полотно кисти не то Омлетова, не то Мылова – «Господин президент на обстреливаемых позициях»:
– Слышь, Борь, – а почему он в высотном костюме и гермошлеме? Или это такой крутой постмодерн?
– Ага. Типа аллегория…
Тут только до старшего опера доходит некоторая неуместность пребывания в этих стенах бандита, пусть даже и «благородного».
– А ты чего тут делаешь? Да еще и в таком попугайном виде?
– Да вот, орден желают мне вручить…
– Иди ты!..
– В натуре! С той поры, как патриарх Алексий повесил высший церковный орден Михасю, Государство покой потеряло: как это, у тех есть в коллекции авторитет –орденоносец, а у нас нету! Не по понятиям! Искали-искали – и вот нашли: меня… Ну чего, пошли в зал? Только знаете, Александр Арвидович, – старайтесь держаться от меня подальше…
«Честный мент» воспринимает последнюю реплику по-своему:
– Боря, вот те крест, не я их на тебя вывел! Слово офицера.
– Да я не о том, – отмахивается Робингуд. – Просто может случиться так, что меня превратят в дуршлаг прямо тут, в зале…
– Боишься, стало быть, как бы меня не задело?
– Задеть – это вряд ли, – рассеяно отвечает «благородный разбойник», будто бы выглядывая
В зале, где с минуты на минуту должна начаться процедура награждения, появление наглого братка в малиновом пиджаке вызывает настоящий шокинг с поджиманием губ: «Дожили!..» Телевизионщики, однако, устремляются к Робингуду прямо-таки как эстрадной звезде: поджимающему губы бомонду, разумеется, невдомек, что все они тут – не более чем массовка, собранная именно ради этого интервью в кремлевских интерьерах.
– Дорогие телезрители! Перед вами – Борис Радкевич, бывший майор спецназа, настоящий русский офицер…
– Чепуха, – обрывает телевизионщика Робингуд. – Какой я вам, на хрен, русский? Я – советский!
– Как так? – обескураживается инервьюер.
– Опоздал родиться, – разводит руками Робин. – А может – поспешил…
Застывший чуть поодаль пыльнолицый «эксперт по кризисным ситуациям» облегченно переводит дух. Бенефициант держится спокойно, за словом в карман не лезет, ну а уж чего из наболтанного им мы выпустим в эфир – там видно будет: было б из чего выбирать… Но интересно: зачем он решил под братка работать – ему это совершенно не идет…
– А правду говорят, что если опубликовать сухой документальный отчет о ваших операциях, выйдет круче чем любой российский боевик?
– Понятия не имею: я российские боевики не читаю и не смотрю.
– Как, совсем?!
– Совсем. «Российский боевик» – это, извините, диагноз… Нет, я, конечно, за то, чтоб поддерживать отечественного товаропроизводителя – но так далеко мой патриотизм не заходит.
«Неплохо… это, пожалуй, оставим».
– А можно нескромный вопрос?
– Валяйте!
– Почему вы в таком странном наряде?
– Это я так
– Как-как?
– В качестве бизнесмена, ясный пень! А чё, не видно?
– А можно тогда пару слов о вашем бизнесе?
– Запросто. Я вот тут давеча фирму организовал – «Белая рука» называется… ну, знаете небось наш фирменный знак – сейчас по телевизору бесперечь нашу рекламу крутят, – и с этими словами Робингуд демонстрирует извлеченный из нагрудного кармана автомобильный стикер – черный круг с растопыренной белой пятерней…
«О, идиот! – мысленно хватается за голову пыльнолицый. – Ведь сказано ему было – «аккуратно намекнуть», и даже примерные заготовки дали… А чтоб впрямую поминать «Белую руку» – просто запретили! Что ж это он делает, а?.. Похоже, и вправду страхуется – как бы его не отодвинули в сторонку от детища…»
