Он уже решил, кого изберет. Больше всех болтал и красноречивее всех ратовал за возвращение на побережье одноглазый абиссинец, слепой на левый глаз. Сложность заключалась в том, что работу нужно было сделать чисто. Впечатление на его людей произведет нож, а не ружье. Но абиссинец не позволял никому подходить к себе близко с незрячей стороны. Стараясь не выдать себя, Камачо несколько раз пытался подкрасться к нему слева, но всякий раз абиссинец поворачивал к нему голову с густой шевелюрой курчавых волос и ухмылялся, а из пустой глазницы по щеке текли слезы.
Камачо, однако, был человеком настойчивым и изобретательным. Португалец заметил, что едва он выходил из слепого пятна абиссинца, как тот расслаблялся и становился болтливым и высокомерным. Камачо еще дважды пытался подойти слева, и дважды абиссинец поворачивался и встречал его холодным неподвижным взглядом. Перейра вырабатывал у жертвы привычку, приучая к тому, что угроза может подступить только слева, и однажды утром, когда все остановились, Камачо демонстративно присел на корточки справа. Абиссинец ухмыльнулся и рукавом вытер горлышко почти пустой бутыли с водой.
— Все. Дальше я не пойду, — объявил одноглазый на довольно беглом португальском. — Клянусь святыми ранами Христовыми. — Он коснулся коптского золотого креста, висевшего у него на шее. — Шагу не ступлю. Я иду назад.
Обмахиваясь фетровой шляпой, Камачо пожал плечами и ответил на холодную ухмылку лучезарной улыбкой.
— Тогда выпьем за твой уход. — Свободной рукой он поднял свою бутыль с водой и слегка потряс. Влаги там было с чашку, не больше. Все инстинктивно уставились на бутыль. Вода означала жизнь, даже единственный глаз абиссинца впился в сосуд.
Бутыль выскользнула из пальцев вожака. Это произошло будто невзначай, она откатилась к ноге абиссинца, и чистая вода с бульканьем потекла на спеченную землю. Вскрикнув, абиссинец нагнулся и потянулся к бутыли правой рукой — рукой, державшей нож.
Никто не заметил, как шевельнулся Камачо. Свое оружие он держал в подкладке фетровой шляпы. Вдруг стальное лезвие мелькнуло позади правого уха абиссинца, и вот уже из его головы торчит лишь костяная рукоять. Абиссинец озадаченно поднял руку и потрогал рукоять ножа, мигнул единственным глазом, открыл рот, плотно его закрыл и рухнул лицом вниз прямо на бутыль с водой.
Камачо стоял над ним, сжимая в обеих руках пистолеты со взведенными курками.
— Кто еще хочет поклясться святыми ранами Христовыми? — улыбнулся он, сверкнув крупными белыми зубами. — Никто? Очень хорошо, тогда поклянусь я. Клянусь давно утраченной девственностью ваших сестер, которую они продавали сотни раз по эскудо за пучок. — Такое кощунство потрясло даже этих видавших виды людей. — Клянусь вашим вялым жалким мужским достоинством, которое я бы с удовольствием отстрелил. — Вдруг он запнулся на полуслове.
В тихом воздухе знойного утра прозвучал тихий хлопок, такой далекий и слабый, что в первый момент никто из них не распознал ведущейся ружейной стрельбы. Камачо первым пришел в себя и заткнул пистолеты за пояс. Они больше не нужны. Португалец побежал к гребню скалистого копи, на котором они сидели.
Далеко впереди в чистое голубое небо подымался столб сероватого дыма. При таком рельефе до него был день пути по страшному крутому краю обрыва.
Его солдаты, снова преданные и горящие боевым пылом, смеялись и радостно похлопывали друг друга по плечу. Жаль абиссинца, признал Камачо, он был хорошим бойцом, как и все его люди, и теперь, когда они нашли англичанина, его будет не хватать.
Камачо обхватил ладонями сигару, глубоко затянулся и прищурился: свет разгоравшегося дня слепил глаза. Солнце смыло с пейзажа все краски, лишь под камнями и деревьями лежали тени, темные, с резко очерченными краями.
Через узкую лощину очень медленно двигалась колонна людей. Вряд ли они делают больше двух километров в час, прикинул Перейра.
Он снял фетровую шляпу и осторожно выпустил туда дым. Дым не повис столбом в воздухе, привлекая внимание наблюдателя, а рассеялся в ничто.
Камачо не видел ничего странного в том, что готтентотский воин несет впереди колонны английский флаг. Даже в этом пустынном, Богом забытом уголке планеты, где серая пыль давно осела на высокие горы, а цепкий терновник обвил холмы, флаг обещал защиту, служил предупреждением для тех, кто может встать на их пути. В Африке все караваны шли под флагом.
Камачо снова затянулся черной сигарой и еще раз подивился, каким безошибочным оказался совет его брата Альфонсе. Сделать дело можно только ночью. Колонна растянулась больше чем на полтора километра, между группами носильщиков оставались большие промежутки — а с ним было всего восемнадцать человек. Если напасть среди бела дня, ему придется сосредоточить силы на готтентотских воинах, идущих впереди и позади каравана. Он ясно представил, что произойдет после первого выстрела. Сотня носильщиков бросит поклажу и разбежится по кустам, а когда схватка закончится, нести добычу будет некому.
