Отец называл Умлимо «грязной полуночной ведьмой», но женщина, сидевшая у костра, ведьмой не казалась. Она была молода, находилась в полном расцвете сил. Прорицательница стояла на коленях, глядя на Зугу, и тот подумал, что ему редко доводилось видеть такую красивую женщину. Он не встречал таких ни в Индии, ни в Африке и вряд ли видел даже в северных странах.
Голова женщины возвышалась на длинной царственной шее, как черная лилия на стебле. Чертами лица она походила на египтянку — прямой тонкий нос и огромные темные глаза над высокими скулами. Зубы были мелкими и ровными, точеные губы напоминали створки розовой раковины.
Ее обнаженное тело было стройным, руки и ноги — длинными и тонкими, изящной формы, ладони — бледно-розовыми. Небольшие высокие груди были идеально круглыми, узкая талия переходила в круглые бедра и тугие ягодицы, повторяя изгибы венецианской вазы. Широкий темный треугольник рассекала глубокая впадина, из нее, словно темные крылья экзотической бабочки, рождающейся на свет из мохнатой куколки, бесстыдно выглядывали внутренние губы.
Она смотрела на него огромными темными глазами. Он остановился по другую сторону костра, и она грациозно повела изящными длинными пальцами. Зуга покорно опустился на корточки и стал ждать.
Женщина взяла один из стоявших возле нее выдолбленных из тыквы калебасов, обхватила его ладонями и вылила содержимое в неглубокую глиняную чашу. Оказалось, это молоко. Она отставила калебас в сторону. Зуга ожидал, что женщина предложит чашу ему, но она не шевельнулась, лишь продолжала смотреть на него загадочным взглядом.
— Я пришел с севера, — наконец сказал Зуга. — Люди зовут меня Бакела.
— Твой отец погубил мою предшественницу, — произнесла женщина.
Голос ее впечатлял: точеные губы едва шевелились, но она говорила с силой и тембром умелого чревовещателя. Казалось, звук дрожал в воздухе, и молодой Баллантайн понял, кто говорил с ним голосами ребенка и девушки, воина и дикого зверя.
— Он был болен, — ответил Зуга и замолчал, не спрашивая, откуда она знает. Что толку спрашивать, откуда ей известно, что он сын Фуллера Баллантайна.
Ее слова многое объяснили гостю. Вполне естественно, что Умлимо — наследственный пост, что должность высочайшей жрицы передается от матери к дочери из поколения в поколение. Эта величественная женщина — нынешняя носительница титула.
— Болезнь в крови лишила отца рассудка. Он не ведал, что творит, — объяснил Зуга.
— Так гласило пророчество. — Голос Умлимо затрепетал и угас, на долгие несколько минут затянулась тишина, но она не шелохнулась.
— Эти, — наконец произнес майор, указывая на покрытые пылью останки, — кто они и как погибли?
— Это народ розви, — ответила женщина, — они умерли в огне и дыму.
— Кто разжег огонь? — не отставал Зуга.
— Черные быки с юга. Ангони.
Зуга надолго замолчал. Перед его глазами проплывали страшные картины: племя спасается бегством, люди мчатся сюда, в святое место, в убежище, женщины несут детей, бегут, как дичь перед загонщиками, оглядываясь через плечо на колышущиеся кисточки на щитах и высокие перья головных уборов воинов-амадода из племени ангони.
Он видел, как они лежат здесь, в темноте, и прислушиваются к звону топоров и крикам осаждающих, слышал, как рубят деревья и сваливают их у входа в пещеру, слышал треск пламени, ощущал языки пожара и удушливые клубы дыма, повалившего в пещеру.
Он снова и снова слышал вопли умирающих, задыхающихся в дыму, слышал крики и смех мужчин, которые снаружи наблюдали, как деревянная баррикада превращается в стену огня и дыма.
— Пророчество говорило и об этом, — произнесла Умлимо и снова замолчала.
В тишине раздался легкий шелест, словно полуночный ветерок прошуршал по черепице сухим листом. Зуга обернулся на шорох.
Из сумрачной глубины пещеры вытекало что-то темное, похожее на струю крови. Во мраке оно казалось совершенно черным, но отражало свет костра бесчисленными бликами, мелкими, как булавочные головки. У майора мороз пробежал по коже: в ноздри ему ударил тот же сладковатый мышиный запах, который он ощущал и раньше, но только сейчас понял, что это такое.
Это был запах змеи.
Зуга застыл, завороженный ужасом. Змея была толщиной с запястье и такая длинная, что ее конец терялся в дальних закоулках пещеры. Голова вползла в круг оранжевого света. Чешуя блестела, как мрамор, глаза, лишенные век, остановили на Зуге немигающий взгляд, безгубый рот коварно усмехнулся, из него, подрагивая, выглянул черный шелковистый язык: змея учуяла в воздухе его запах.
— Боже милостивый! — хрипло прошептал майор. Его рука метнулась к рукоятке висевшего у пояса охотничьего ножа, но Умлимо не шелохнулась.
Змея оторвала голову от камня, приникла к чаше с молоком и принялась пить.
Это была мамба, черная мамба, самая ядовитая из змей. От ее укуса умирают быстро, но в таких страшных муках, какие не привидятся ни в одном кошмаре. Зуга представить не мог, что мамба способна вырасти до таких размеров. Она пила молоко, а часть длинного тела все еще скрывалась в тени.
