Вот какие дела: неожиданно меня перевели на «щуку», которой командовал капитан 2-го ранга Кожухов. Штурмана этой лодки тяжело ранило при обстреле (немцы с петергофского берега часто открывали огонь по Кронштадту), и меня назначили на его место. Признаюсь: страшновато было. Лодкой командовал самый старый на Балтфлоте подводник, служивший еще в Гражданскую войну на знаменитой «Пантере». Получив назначение, я подумал — ну и ну, Кожухов скажет кадровикам: да вы что, вашу мать, подсовываете мне желторотого птенчика? Кожухов был офицером плотного сложения, с бритым наголо черепом. Когда я предстал перед ним, он задумчиво прищурился, ухватил двумя перстами кончик крупного носа и, покрутив его, сказал: «Не расслышал ваше имя-отчество. А, Вадим Львович. Так-так. Принимайте дела. Мещерский, мой помощник, вам поможет. По устройству лодки поможет механик Круговых. Срок десять дней. Зачет приму я. Вам всё ясно?» — «Так точно, товарищ командир», — сказал я как можно более молодцевато. Хотя кошки, или кто там еще, скребли у меня в душе острыми коготками.
В отличие от «малюток», «щуки» — подводные лодки среднего тоннажа. Водоизмещение побольше, и мощность, и, конечно, дальность плавания: проектную автономность в двадцать суток «щуки» перекрывали в два и даже три раза. «Щуки» — самые массовые у нас лодки к началу войны. Подводники их ценили за простоту устройства и эксплуатации.
Простота — это верно. Но с меня, как говорится, семь потов сошло, пока я с этой простотой управился. Знаете, я просто утопился бы, если б не сдал зачет командиру лодки.
Так вот, перед обедом я опять навестил отца. У него в каюте сидел полковой комиссар, начальник политотдела бригады, он с добродушной улыбкой взглянул на меня:
— Ваш сынок, Лев Васильевич?
— Мой. — Отец подмигнул мне сквозь очки.
Он, похоже, управился с ревматизмом. Сидел на койке, курил.
— Знаю, — сказал начпо, — ты к Кожухову назначен, лейтенант. Кожухов, Лев Васильич, старейший у нас подводник. Он службу свою, понимаешь, начал на «Пантере».
— На «Пантере»? — У отца глаза за очками блеснули. — Это лодка, которая в девятнадцатом году потопила английский миноносец?
— Да, та самая.
Они заговорили о первом поколении российских подводников, о «Барсах», на которых те плавали.
— Какое блестящее поколение! — говорил отец, слегка захлебываясь, как бывало и прежде, когда он чем-нибудь восторгался. — Гвозди бы делать из этих людей!
— Да, поколение сильное. Да ведь и вы, Лев Васильич, к нему принадлежите. Вы же герой штурма Кронштадта.
— Какой я герой? Рядовой участник штурма, красный курсант.
— Не прибедняйся, понимаешь. Ну, желаю здравствовать.
Начпо поднялся, солидный, неторопливый, и плавно выплыл из каюты.
— Ты принес газету?
— Вот «Красный флот». Позавчерашняя. Вот «КБФ» — сегодняшняя.
— Ага! — Отец углубился в чтение последних сводок Совинформбюро. — Ай-яй-яй, — пробормотал он, — в Сталинграде как ухудшилось…
Да уж, дела там шли плохо. В августе немцы прорвались к Волге севернее Сталинграда, а теперь, похоже, и южнее. На улицах города шли напряженные бои…
Мы обсудили положение в Сталинграде. Отец считал, что необходимо для его спасения усилить давление на немцев на других фронтах, прежде всего тут, на Ленфронте и на Балтике. Я не обладал стратегическим даром отца и поэтому полностью с ним согласился.
В тот вечер в Доме флота выступали приехавшие из Питера писатели — поэт и два прозаика, возглавляемые Всеволодом Вишневским. Они и отца позвали, конечно. Он выступил лучше всех (вообще-то не лучше Вишневского, такое просто невозможно). Так живо, так увлеченно рассказал отец о походе подводного минзага, так молодо блестели его глаза… Знаете, я, распираемый гордостью за отца, прямо-таки всплыл над большим залом Дома флота — как облако в штанах. И, между прочим, увидел с высоты своего полета… впрочем, об этом потом.
А ночью отец, вместе с писательской группой, ушел на большом морском охотнике в Ленинград. Мы обнялись на прощанье. Наверное, первый раз в жизни отец меня поцеловал. И тихо сказал:
— Береги себя, Димка.
Он увез мое письмо Елизавете.
