Я недавно это узнал — что старенькая лодка, называвшаяся ПЗС-1 (то есть плавучая зарядовая станция, чьи дизеля использовались для зарядки батарей действующих лодок), — она и есть знаменитая «Пантера». Не отпускали старушку на покой.
— Федор Иванович, «Пантерой» одно время Рейснер командовал, после Бахтина. Вы с ним служили? — спросил Наполеон.
— Нет. Меня осенью на сухопутье отправили.
— Понятно. О Рейснере я слыхал, что прекрасный был командир, грамотный подводник.
— Да, верно. Подводный флот вообще зачинали заметные люди. Особая порода. «Ершом», например, командовал Грибоедов. Сами понимаете, чей он был потомок, так? Немирович-Данченко служил на подплаве — брат режиссера. А Рейснер, между прочим, родной был брат Ларисы Рейснер. Помните? Журналистка, большевичка, комиссар Главного морского штаба.
— Я слышал, — сказал Наполеон, — что с этой Ларисы писатель Вишневский написал женщину-комиссара в пьесе… как же она называется…
— «Оптимистическая трагедия», — подсказал я. — Кажется, Лариса Рейснер была женой Раскольникова, который командовал Балтфлотом…
— Отставить! — поморщился военком Ройтберг. — Раскольников оказался врагом народа. Его разоблачили. Так что нечего вспоминать.
Тут из центрального поста сунулся во второй отсек Вася Коронец, штурманский электрик:
— Товарищ командир, помощник просит вас к перископу.
Так закончилось запомнившееся мне чаепитие.
Кожухов увидел в вечереющем закатном небе дымы, дымы…
— Большой идет конвой, — прохрипел он, вглядываясь в окуляр. — Так-так-так…
Он скомандовал поворот и пошел на сближение с конвоем. А я снова прилип к путевой карте. В центральном посту возникла особая — напряженная, как стрела на натянутой тетиве, — атмосфера. Только команды, только цифры отсчетов, беспрерывные доклады гидроакустика.
Атаку осложняло то, что конвой прижимался к побережью, а глубины тут, в районе маяка Акменьрагс, небольшие. Я доложил командиру, что мы приближаемся к десятиметровой изобате (подлодкам не рекомендовано ее пересекать). Но Кожухов не из тех подводников, которые отказываются от атаки. Сблизившись с охранением, он двухторпедным залпом потопил сторожевой корабль. В момент залпа «щуку» вытолкнуло из-под воды, секунды на две она показала рубку и тут же нырнула. Но этих секунд хватило, чтобы немцы ее заметили. Еще гремел, раскатываясь, взрыв наших торпед, а на лодку уже набросились катера-охотники.
Мелководье проклятое! «Щука» ударилась днищем о грунт. Кожухов велел остановить электромоторы. Лодка опустилась на грунт — и затаилась. Взрывы прекратились — противник, тоже застопорив ход, выслушивал лодку. А мы ничуть не шумели. Даже башмаками по настилу никто не стучал — ходили в носках. Но бомбежка возобновилась. Серия бомб рванула прямо над головой. Лодку подбросило. Посыпались стекла плафонов, погас свет, кто-то коротко простонал. В прыгающем свете ручных фонариков я увидел окровавленное лицо боцмана.
Мне
Взрыв, еще взрыв…
Хлынет в пробоину вода — и всё… Умоешься морской солью, кровью захлебнешься… сгниешь в железном гробу на дне моря…
Но «щуки» скроены прочно. Если нет контакта, прямого попадания, то они держат удары.
Выдержал и я.
Двое суток мы лежали на грунте, и все труднее становилось дышать. Я посматривал на Кожухова, сидевшего на разножке у перископа. Его обширная плешь слабо отражала тусклый аварийный свет. Чтобы не уснуть, не задохнуться, я про себя тупо повторял старую школьную дразнилку: «Гололобая башка, дай кусочек пирожка…»
Эти последние двое суток сентября я впоследствии назвал «великим лежанием при Акменьрагсе». Бомбометание передвинулось, затем прекратилось, но катера-охотники наверняка болтались поблизости, выжидая всплытия лодки. Всплыли второй ночью. Артрасчеты кинулись к пушкам. Но катеров не было видно. Ночь простерлась безлунная, черная, в антенне и леерах посвистывал ветер, предвещая шторм. Взревели дизеля. И тут за кормой, в нескольких кабельтовых, вспыхнул прожектор. Не ушли охотники немецкие! Замигали вспышки, грохнули с недолетом разрывы снарядов. Наши артрасчеты открыли ответный огонь из обеих пушек. Катеров не видать, били по вспышкам — ну что это, бой вслепую, а тем временем дизеля набирали обороты, форсировали ход до четырнадцати с половиной узлов, «щука» уходила мористее в непроглядную тьму.
Штормовая ночь поглощала и гасила немецкие прожектора.
Мы ушли — измученные, но живые. И не невредимые. Во всех отсеках работали, устраняя повреждения механизмов. Гудели помпы, выбрасывая воду, проникшую через сальники внутрь прочного корпуса. Самым опасным повреждением было то, что лопнуло несколько аккумуляторных баков, в четвертом отсеке появился хлор. Баки могли воспламениться, вызвать пожар, взрыв. Но электрики успели быстро их отключить.
Короче говоря, в лодке шла борьба за живучесть. И этой борьбой отлично руководил механик — инженер-капитан-лейтенант Юрий Иванович Круговых. Невысокий, рябоватый, спокойный, он всюду поспевал. Казалось, своими длинными руками он доставал до любого протекавшего шва, до любого уголка в любом отсеке.
