— Ну что — спирт. Его разведешь — так никакой пользы.
Нисколько не морщась, Редкозубов выпил свои полстакана чистого спирта, запил глотком воды и захрустел огурцом. Травников пил трудно, сдерживая дыхание: спирт был крепок, да не чист, с запашком неприятным. Но хороши были огурцы и оладьи. Давно уже не ел он такую вкусную еду. Давно не сидел за накрытым столом в жилой комнате, в домашнем, знаете ли, кругу. Он теснее прижал ногу к теплому колену Маши, и такая явилась мысль, что огромная выпала ему удача и ничего с ним не случится плохого…
И он поднял стакан и рассказал, запинаясь слегка, как вчера (или уже позавчера?) бомбардировщик раздолбал транспорт, и он, Травников, чуть не утонул в холодном Финском заливе, но его спас морской охотник, и велели ему выпить спирту, чтобы не помереть от переохлаждения…
— Ну-тк первое дело, — вставил Редкозубов.
— Хочу вам спасибо сказать, — закончил Травников свой тост, — что так тепло меня приняли.
Канонада за окном вдруг усилилась. Стёкла дрожали, дребезжали от ударов тяжелых орудий.
— Трехсотпятки ударили, — сказал Редкозубов. — С линкоров. — И, помолчав, взглянул на жену: — Помнишь, Тася, как в двадцать первом? Тоже они палили… мятежные…
— Как же не помнить? — Таисия Петровна нервно вскинула руки к лицу. — Это ж страх был ужасный… Отсюда палят, оттуда бьют… Капа из сарая как раз дрова принесла, вошла и стоит с охапкой… Я говорю: «Брось дрова», — а она бледная стоит, с дровами, а по щекам слезы, слезы…
— Пойду. — Травников поднялся. — Спасибо большое за теплоту вашу.
Вслед за Машей он вошел в соседнюю комнату. Тут стояли кровать с высокими спинками и у стены напротив — кушетка, над которой задумался вышитый на коврике олень с ветвистыми рогами.
— Это мама вышивкой увлекалась, — сказала Маша.
— Как ее зовут? Капитолина Федоровна? А где она?
— Мама в Морском госпитале работает. Сегодня она на дежурстве. Посиди, Валя, я пойду посмотрю, высохли ли твои доспехи.
Травников взглянул на свое отражение в овальном зеркале, вделанном в дверцу шифоньера, и подумал, что не знаком с этим верзилой с повязкой на голове, с ввалившимися бритыми щеками, в просторной желтоватой рубахе без воротничка и плисовых штанах. «Это вы, товарищ мичман?» — пробормотал он и присел к письменному столу у окна. Тут стопка книг лежала, сверху — «Овод». К чернильнице прислонилась твердая фотокарточка: сидел матрос с суровым лицом, с закрученными кверху усами, с раздвоенным подбородком, в бескозырке, по околышу которой шло крупными буками: «Петропавловскъ». Рядом, положив ему руку на плечо и улыбаясь, стояла Маша в длинном платье. Еще тут была тонконогая этажерка, а на ней большая ваза с цветами.
— Ты удивительно похожа на маму, — сказал Травников вошедшей Маше. — Просто одно лицо.
— Да, верно. А отца я никогда не видела. Он погиб в Гражданскую. Валечка, посиди немного. Не совсем еще высохли тельняшка и трусы. Тебе, — добавила она, засмеявшись, — очень идет рубаха деда.
— И его портки, — сказал Травников. — Машенька, я здорово по тебе соскучился.
— И я по тебе. Валя, ты чуть не утонул? Как страшно…
— Чуть не утонул… Чуть не сгорел… Чуть не разнесло на куски… — Он целовал, целовал ее. — А знаешь, почему остался жив?
— Почему?
— Хотел тебя увидеть… Тебя хотел…
— Ох, Валя… Валька… Сейчас… Ну, обожди…
Она откинула с кушетки покрывало и стала раздеваться.
Потом они лежали обнявшись. Маша тихо сказала:
— У нас будет ребенок, Валечка.
— Да? Значит, не задержка была, а…
— Четыре месяца уже. Мама против. Не такое время, говорит, чтоб рожать. И бабушка против. А дед кричит, чтоб никаких абортов…
— Ну и правильно кричит, — сказал Травников. — Время, конечно, не такое, но… Рожай, Маша. Сына! — Он осторожно погладил ее живот. — Как здорово, будет у нас сын.
— Непременно сын?
— Да! Знаешь, — сказал Травников, помолчав, — я уже его люблю.
— Валечка! — Маша, улыбаясь, прильнула к нему. — Я, по правде, побаивалась…
— Не бойся. Время переменится…
— Боялась, что ты будешь против.
— Ну что ты, Машенька! Что ты!
Они снова слились.
Тельняшка и трусы высохли. Нашлись у деда Редкозубова и носки подходящие. Только фуражки не нашлось. Вернее, извлек дед из ящика комода старую-престарую бескозырку с полустершейся надписью на ленте «Петропавловскъ», но кто же нацепит на себя такой антиквариат?
Сытый и вымытый, обласканный любовью, Травников простился с Редкозубовыми и пошел по Карла Маркса, мимо Гостиного двора, на Флотскую улицу, к красным корпусам Учебного отряда. Шел все быстрее, быстрее, пушечные удары словно подгоняли его.
А Маша собралась вернуться на работу, на Артремзавод.
Редкозубов еще хлебнул спирту и сказал ей:
— Вежливый.
— Ты о ком, дед? О Вале?
— О ком же еще. Мужичок не пустой.
— Он хороший, — сказала Маша.
— Федя, хватит пить, — сказала Таисия Петровна. — Ну да, — взглянула на внучку, — хороший. Но лучше я тебе прямо… не надо, Машенька, за него… не получится у вас семьи…
— Откуда ты знаешь, бабушка?
— Знаю.
