– Я военный человек и нахожусь под присягой. Поэтому не могу ответить на ваш вопрос.
– Вы есть не под присягой, а в плену. Отвечайте.
– Не могу, – повторил Травников.
– Не можете. – Финн смотрел на него без злости, но холодно. – Так. Вам будет барак не офицеров.
Надзиратель повел Травникова в камеру. Шли длинным коридором, тут приступ кашля остановил Травникова. Он согнулся, прижав руки к содрогающейся груди.
Вдруг услышал:
– Валентин Ефимыч, что с тобой?
Вскинул взгляд на Сергеева, которого вели навстречу – тоже, наверное, на допрос. Он, Сергеев, оброс черной бородкой и заметно похудел, китель на нем висел, как на вешалке, – но был жив! Он остановился, подойдя к Травникову. Надзиратель, который вел его, что-то гаркнул по-фински и подтолкнул в спину, но все же они успели перекинуться несколькими словами. Сергеев сказал, что на него сильно давят и даже грозятся увезти в Германию.
– Держитесь, ребята! – крикнул он, уводимый надзирателем.
– И вы, Михал Антоныч, держитесь! – прокричал сквозь кашель Травников.
Ясные ночи над Кеми были полны звезд. Травников, выйдя из барака, по дороге в дощатый гальюн останавливался и задирал голову. Большая Медведица пылала во всю свою звездную мощь и знать ничего не хотела о непотребствах, творящихся на мелком, вообще-то, космическом островке по имени Земля. От ее ковша Травников вел линию к Малой Медведице и упирался взглядом в Полярную звезду – невзрачную, неяркую, но как бы исполненную чувства собственного достоинства: ну как же – маячок, указывающий на север.
Север, север… Ухожу все дальше на север, думал Травников, задрав к звездам голову. Все дальше от тебя, дорогая… К северу от Турку, в тюремном лагере Пори, от голода, от пеллагры ежедневно умирали пленные. Было голодно: триста граммов серого хлеба, миска супа, кружка теплой воды. Гоняли на работу, – рыли колодец, а когда вырыли, велели его засыпать, – издевательство, а не работа. Лукошков не смог подняться с нар, спина болела, – охранник поднял его кулаками и, избитого, согнувшегося, выгнал из барака, сунул в руки лопату: копай, сáтана пéрккала!
В начале зимы их, Травникова и Лукошкова, в составе группы военнопленных увезли в Кеми – город на крайнем севере Ботнического залива. Тут, в окрестности Кеми, был пересыльный лагерь – десяток бараков в поле, огороженном колючей проволокой. А за ограждением темнел лес.
В шесть утра лагерь подняли и выгнали в темень, в мороз – очищать территорию от снега. С четырех углов вспыхнули прожектора, и пошла работа. Лопатами насыпáли снег в большие тележки с оглоблями, тянули за эти оглобли к воротам и там, за ограждением, вываливали снег.
Мороз здорово прихватывал. Хорошо хоть, что перед отъездом из Пори выдали теплые куртки – говорили, что эти куртки хаки купили в Англии в начале той, «зимней» войны, а теперь, спустя три года, они стали «б/у», то есть «бывшими в употреблении». Ну, английские они или нет, не важно – главное, что теплые. На их спине была намалевана масляной краской крупная буква «V», то есть «vankki» – пленный.
В восемь звуки гонга возвестили перерыв на завтрак. Выдали кусок хлеба граммов около трехсот – столько выдавали в Пори на весь день, а тут на завтрак. И кружку горячей воды с легким, если принюхаться, запахом кофе.
После завтрака к Травникову подошел, прихрамывая и сутулясь, один из пленных.
– Ты мичман Травников? – Голос у него был – будто клокотало в груди.
– Лейтенант Травников.
– А-а, лейтена-а… А меня не узнаешь?
Травников всмотрелся: лицо, обросшее темно-рыжей, неровно подстриженной бородой, было незнакомо. Вот только глаза, темные, полуприкрытые веками (отчего казалось, что взирают высокомерно), – да, похоже, что где-то видел Травников эти глаза.
– Я был в твоем взводе на Свири. В третьей бригаде морпехоты.
– Савкин! – вспыхнуло у Травникова в памяти. – Так ты живой! Считали, что ты погиб тогда… в марте…
– Бросили меня, раненого, в лесу, – клокотал голос пленного, и угрюмо смотрели глаза.
– Да нет же… Вспомни обстановку… Сахацкий дал сигнал отходить на лед… А обойти всех бойцов по укрытиям – ну не было возможности… под огнем…
– Меня пулями изрешетили. Я кричал, никто ко мне…
– Савкин, тебя не слышали, огонь же… – Травников разволновался. – Не должен думать, что бросили тебя… Отходили по сигналу, по ракете… Меня тоже ранили, уже на льду…
– Курево есть у тебя? – оборвал Савкин трудный разговор.
– Откуда? Не выдают финны… два месяца без курева…
– Вот. – Савкин вытащил из кармана куртки жестяную коробку и раскрыл ее. – Закуривай.
– Ох, спасибо!
Отвыкшими пальцами Травников насыпал на клочок финской газеты табачную крошку, свернул и склеил слюной самокрутку. У Савкина и спички нашлись.
Вкус у табака был – ну не табачный, кисло-горький. Но все же вдохнуть дым в изголодавшееся горло – это, знаете, знаете…
– Сосновую кору натираем, – говорил меж тем Савкин, тоже закурив. – А еще есть у нас умельцы, вырезают из еловых веток такие, знаешь, фигурки – собачек, черта лысого, – финнам нравятся, дают за них табака немного. Добавляем его, значит, в кору…
