Воскресными вечерами собирались в гостиной – большой комнате на втором этаже. Тут был удивительный музыкальный инструмент, неизвестно в каком веке сделанный, – фисгармония. Кристина, принарядившаяся, в шелковом розовом чепце, ставила на стол поднос с кофейником, молочником и чашками. Хильда, в темном, как всегда, платье с кружевным воротником, прямая и строгая, садилась за фисгармонию – руки на клавиатуре, ноги на педалях. Звук был своеобразный, не похожий на фортепианный, – как будто со вздохами, с жалобой. Пели псалом. Алвар, глядя в книжку молитвенника, сдержанно гудел, как паровоз. Женщины пели ладно, созвучно, а у Бригиты голосок взлетал до небес. После псалмов пели песни нецерковные. Некоторые слова Травников улавливал, – похоже, что были эти песни о красоте природы и о любви.
Песнопения завершались кофепитием, и казалось Валентину, что еще долго звучит фисгармония, – возможно, из какого-то регистра запоздало выходил воздух, нагнетенный мехами, ножными педалями.
Кофе был скверный, не настоящий, а эрзац. Да где теперь взять настоящий кофе? Война…
А война – после прошлогодней победы на Курском выступе – решительно переломилась в нашу сторону. Теперь Травников знал, как она идет. В гостиной, на шкафчике рядом с фисгармонией, стоял радиоприемник – солидный лакированный ящик. Он был постоянно настроен на Хельсинки. Но по воскресеньям, когда Савалайнены уезжали в город, Валентин поднимался в гостиную и настраивал приемник на Москву или Ленинград – ловил сводки Совинформбюро. Наступление продолжалось! Почти всю правобережную Украину очистили, взяли Одессу, прорвались в Крым!
В то воскресенье утром прогремела гроза и лил дождь. Кристина предложила не ехать в город, но Алвар все же решил: поедем в крытой повозке, а лошади не промокнут. Не такой он был человек, чтобы остаться без воскресной проповеди.
Как только Савалайнены уехали, Травников поднялся в гостиную и настроил приемник на Ленинград. Передавали репортаж об открытии в Соляном парке выставки, посвященной героической обороне Ленинграда. «Мы наконец-то увидели, – не без пафоса вещала женщина диктор, – из каких чудовищных пушек били фашисты по нашему городу. Вот оно стоит у входа на выставку – осадное четыресташестимиллиметровое орудие. Оно умолкло навсегда. Враг отброшен от Ленинграда, девятисотдневная блокада окончательно снята. Но разве мы сможем забыть ее ужас, пережитые муки? На выставке шестьдесят тысяч экспонатов хранят память о ней. Вот, к примеру, макет блокадной булочной. Обледенелое окошко, весы, на одной их чаше четыре маленькие гирьки, на другой – сто двадцать пять граммов хлеба…»
Репортаж был хорош. Но печалью отозвался в душе Травникова. Разве не он и братья морпехи в тяжелых боях у Лигова остановили немцев на пороге Ленинграда? Разве не он и братья морпехи остановили на Свири финнов, не дали им соединиться с немцами, сомкнуть за Ладогой второе блокадное кольцо? Не он, Травников, пролил кровь на ладожский лед? Не он, в составе экипажа подлодки-«эски», топил на Балтике корабли противника? Разве не он, как в песнях поют, свою жизнь положил, чтобы защитить Ленинград?.. Чтобы стала возможной эта выставка в Соляном парке?..
Теперь передавали сводку Совинформбюро: наши взяли Севастополь! Здóрово, братцы, здóрово! Немцы пытаются уйти морем, но наша штурмовая авиация топит их корабли… большими группами фашисты сдаются в плен…
Плен… плен…
Скрипнула приоткрытая дверь. Кошка, наверное, вошла, много их в доме. Валентин не обернулся. Продолжал слушать сводку.
– Валья, – вдруг услышал он знакомый высокий голос и вскочил, уставившись на вошедшую Бригиту.
– Почему ты дома? – спросил по-фински.
Из ответа Бригиты он понял, что у нее болит голова и поэтому она не сможет воспринять проповедь.
– Валья, ты не рад, что я осталась дома?
Он и раньше замечал, как ласково посматривают на него ее улыбчивые глазки. Знаки ее внимания были Валентину приятны, – но и тревожили. Бригита подстригла ему давно не стриженную бороду и усы. «Валья, ты похож на Алексиса Киви», – сказала она. «А кто это?» – спросил Травников. «О, ты не знаешь? – улыбалась Бригита, на ее розовых щеках возникли ямочки. – Это наш писатель. Мы в школе учили его стихи». Теперь, с наступлением теплой погоды, Травников с помощью шустрого Вейкко выгонял поутру овец на луг у лесной опушки, там уже пошла в рост трава. В полдень Бригита приходила на луг, приносила бутерброды и молоко в термосе. Кудрявое овечье стадо на зеленом лугу, молодой пастух пьет молоко, рядом улыбающаяся юная пастушка, – как называлась прежде такая умилительная картина? А-а, пастораль, вот как она называлась, – иронизировал про себя Валентин…
– Валья, ты не рад, что я дома? – спросила Бригита. На руках у нее был котенок, белый, в желтых пятнах.
– Почему не рад, – пробормотал Травников, выключив радио и переводя настройку на Хельсинки.
– Смотри, какой красивый котенок.
