Вдруг дело застопорилось. («Слушать в отсеках!») Колоскова перевели куда-то. Вместо него появился капитан Серый – человек маленького роста с узким лицом и немигающими желтоватыми глазами. Новый следователь остановил на Сергееве долгий оценивающий взгляд. «А-а, вот ты какой», – можно было прочесть в этом взгляде.
Бесконечно долго тянулась неделя, другая, – в начале третьей, осенним днем, Сергеев постучался в кабинет следователя.
– Разрешите?
Серый писал что-то, придерживая левой рукой правую с авторучкой. Поднял на Сергеева недовольный взгляд:
– Что вам надо?
– Ваш предшественник сказал, что моя проверка закончена. Почему вы не отпускаете меня?
– Проверка не кончена.
– То есть как? Мне было ясно объявлено…
– Поступили новые данные. – Капитан Серый возобновил свою медленную писанину.
«Новые данные» были ужасны: некто Трохин, арестованный и ожидающий приговора сержант-власовец, опознал в Сергееве командира батальона власовской дивизии.
– Это ложь! – выкрикнул Сергеев. – Подлая ложь!
Однако капитан Серый дал ход трохинскому доносу.
Пятого мая в Праге вспыхнуло восстание против немецких оккупантов – дивизия власовцев была двинута на восставших чехов – но к Праге спешили советские танковые корпуса – власовцы стали уходить на запад, к американским войскам – советские загородили им дорогу, взяли в плен – но некоторым удалось прорваться – вот и комбат Сергеев ушел – а когда война кончилась, американцы этих, прорвавшихся, тоже, значит, и комбата Сергеева, отдали обратно советской стороне…
Так следователь Серый записал со слов взятого в плен власовца Трохина, и подпись Трохина крупными буквами стояла под страшным документом.
– Вранье! – вскричал Сергеев, прочитав. – Не был я у Власова! Не был в Праге!
Потребовал, чтобы допросили пленных, с которыми обретался в аугсбургском лагере. И двое письменно подтвердили: да, Сергеев был там с сорок третьего года до конца войны. Но вскоре один из них от своего подтверждения отказался, а свидетельство второго капитан Серый проигнорировал, заявив, что оно написано под давлением Сергеева.
На очной ставке, назначенной Серым, Сергеев впервые увидел своего обвинителя Трохина. Это был приземистый, но широкой кости малый в мятом немецком мундире без погон, наголо остриженный, с короткой верхней губой, отчего рот был открыт, обнажая неполные ряды пятнистых зубов. Его цыгановатое лицо не выражало ничего, кроме готовности немедленно сделать все, что велят.
На вопрос Серого, узнаёт ли он этого человека, Трохин выкрикнул: – Ну! Он и есть! Как узнал, что русские танки идут, так и повернул свой батальон жопой к чушкам…
– Что за чушки?
– Чехи! Которые восстание сделали! Повернул батальон и повел из Праги. Сдаваться к американам!
– Ты врешь, подонок! – Сергееву ярость ударила в голову, он рванулся к Трохину.
Но был схвачен охраной – двумя солдатами, заломившими ему руки за спину.
– Подлец! – кричит он Серому, выскочившему из-за стола. – Веришь подонку, предателю! Малограмотный негодяй! «Восстание» через одно «с» пишешь…
У Серого даже лоб на узком лице перекосило, а глаза – как два желтых огня.
– А ты, шибко грамотный, – шипит он сквозь зубы, – кончишь в лесу!
И уже на следующей неделе вызвали Сергеева на трибунал и зачитали короткий приговор – как изменнику Родины, пошедшему на службу к Власову, – пятнадцать лет в колонии общего режима. Еще хорошо, что не двадцать пять.
(«Слушать в отсеках!» – прозвучала присказка, не вполне внятная.) Ну а дальше…
Коротко, неохотно рассказал Сергеев о лагере. Капитан Серый верно ему предсказал: лесоповал, баланда – горячая вода с разваренными косточками мелкой рыбы… Если бригада не вытянула дневную норму, то дорабатывай ночью, а мороз в лесу под тридцать… Жестокий режим, не человеками, а самим дьяволом придуманный.
– Кавторанга Буйновского помните? – спросил Сергеев.
– Из «Одного дня Ивана Денисовича»? Конечно!
Еще бы не помнить! Эта повесть, напечатанная в журнале «Новый мир» два с половиной года назад, прямо-таки потрясла страну.
– Ну вот, – сказал Сергеев, – этот кавторанг будто с меня списан. Гроза над Пятигорском и вовсе утихла. Слабо доносилась музыка из главного санаторного корпуса, там был в разгаре вечер танцев.
– На одной пересылке, – продолжал Сергеев после долгой паузы, – в толпе вновь прибывших зэков вдруг увидел знакомую морду. Раскрытый рот, зубы пятнистые, оскаленные. Трохин! Ну… короче… он меня тоже узнал… Хнычет, чуть не со слезой: «Давай убей меня, дяденька офицер…» Было б у меня оружие, точно пристрелил бы подонка, но… «Я перед тобой виноватый, – лопочет он, – гребаный капитан Серый мне приказал написать, мать его… что ты у Власова служил. Обещал мне срок скостить наполовину. Я, глядь, поверил, подписал, что он сунул. А ни… не скостил, его мать!..» Простите, Раиса, что я нецензурно…
– Ну что вы, Михаил Антоныч! – У Раи глаза были влажные. – Тут без мата никак… понимаю…
– Да, вот такая встреча. – Сергеев допил из стакана пиво, провел ладонью по седым усам. – Ну а тем временем…
