Наконец доехал. Отряхнул пальто и шапку от снега, вошел в квартиру – и услышал тонкий и будто жалобный звук пианино. Уф-ф, ну все в порядке. Я скинул ботинки, сунул захолодавшие ноги в домашники.
Рая, оборвав игру, вошла в переднюю.
– Я заждалась тебя. Почему так поздно?
– Ты же видишь, какой снегопад. Троллейбусы еле тащатся.
Мы сели обедать. В кухонное окно настойчиво стучалась метель.
Я спросил Раю: что разучивала сегодня?
– «Маргаритки», – сказала она.
– А что это?
– Этюд Рахманинова. Прелестная вещь. Задумчивая и нежная. Но мне не дается, – добавила она.
Последнее время Раю, когда-то в детстве учившуюся игре на фортепиано, снова потянуло к музыке. То есть к музыке ее всегда тянуло, а теперь – к музицированию. Пианино, чудом уцелевшее в блокаду, было изрядно расстроено, но где теперь найдешь настройщика, да и, наверное, очень дорого это (а у нас, как и у всей России, гиперинфляция сожрала имевшиеся сбережения).
– Ну ничего, – говорю. – Сегодня не далась, завтра дастся.
– Нет, – качнула Рая головой. – Я бездарна. Всю одаренность в нашей семье Оська забрал.
И тут зазвонил телефон. Я потянулся, снял трубку.
– Вадим Львович, – услышал быстрый напористый голос, – это Андрей. Сейчас позвонили из больницы, номер не расслышал, туда привезли Галину Кареновну, она разбилась в дэ-тэ-пэ…
– Она жива?! – крикнул я.
– Нет, погибла… при столкновении… опознали по номеру машины… звонят, адрес дали… приехать в морг для опознания…
Каждое слово – как удар по черепу…
– Да, да, поеду с тобой. Ты Люсе сообщил?
Люся на днях улетела в Лиссабон: переводческие дела.
– Пытаюсь дозвониться до главпочтамта, дать телеграмму по телефону. Вы будьте готовы, зайду за вами.
Я положил трубку.
– Галя погибла? – Рая сжимала щеки ладонями. – Что случилось?
– Автокатастрофа.
– Боже мой…
– Мы с Андреем поедем в морг. Для опознания.
– Я тоже поеду.
– Нет. Ты не сможешь пройти по сугробам.
Вскоре Андрей пришел – в дубленке, в синей вязаной шапочке с многократно повторенным по обводу словом «ski», – и мы отправились к станции метро «Василеостровская». Мело, как мне показалось, еще сильнее, чем днем.
В вагоне метро было, как всегда, многолюдно. Мы стояли, держась за верхнюю трубу поручня. Андрей, склонясь к моему уху, говорил:
– Уже в третий раз она поехала к Анисимову в Ульяновку. Он ее замучил поправками. То одно не так, то другое…
Это я знал. Галина мне рассказывала, как трудно ей согласовать с Анисимовым текст интервью. Старик оказался ужасно настырным – уточнял, менял, смягчал собственные формулировки.
– А вчера, – продолжал Андрей, – ей позвонил кто-то и говорит: «Мы советуем вам прекратить возню с материалами по “ленинградскому делу”». – «Кто это – “мы”?» – спрашивает Галина Кареновна. Не отвечает, дает отбой.
– Это была угроза? – насторожился я.
– Прямой угрозы не было. «Совет прекратить»… Кому-то не хочется публикаций.
– Андрей, ты думаешь, что есть какая-то связь между этим звонком и сегодняшней…
– Думаю, что нет, но… Не знаю.
На станции «Электросила» мы вышли из метро. Метель набросилась на нас, свистя и завывая. Фонари, облепленные снегом, скудно освещали этот сумасшедший вечер. Довольно долго брели мы по окрестным переулкам в поисках больницы. Вовсе некстати влетела в голову стихотворная строка: «И не страшны нам злые вьюги зимы седой…» Это же – из Плещеева, моего однофамильца, а может, пращура…
Наконец вышли к больнице. В холодном помещении морга пожилой служитель подвел нас к каталке, на которой лежало тело, накрытое простыней. И – отогнул край простыни с головы.
Лицо Галины было искажено широкой черной полосой запекшейся крови, косо идущей по лбу к левому виску. Рот был приоткрыт. Застывший крик боли, подумал я.
Нам дали подписать бумагу об опознании. Я не сразу смог прочесть официальный текст – из-за слез, подступивших к глазам.
Как же так, Галя, вы же водили машину столь осмотрительно.
Вы ехали из области, из Ульяновки, когда обрушилась метель. Не знаю, залепила ли она снегом лобовое стекло, управлялись ли дворники с его очисткой. Вы доехали до Питера, вы же умели ездить осмотрительно. А на Московском проспекте, на перекрестке, слева, с Благодатной улицы выкатился грузовик и ударил в ваш «москвич».
Об этом мы узнали от гаишников. А те – от старой женщины по фамилии Винник. Из окна углового дома она углядела, как это произошло. Никто не видел, перекресток был пуст – всё занесло густым снегом, – одна только старуха Винник, которая всегда смотрела из своей одинокой комнаты в окно, увидела и сообразила позвонить 02. Ну а потом – немало прошло времени, пока на место ДТП приехали гаишники и вызвали «скорую помощь», – Галина была уже мертва. А водитель грузовика, тяжело раненный, отправлен в больницу, говорить не способен, – неясно, то ли его занесло на повороте, то ли снег плотно залепил красный глаз светофора, и он как гнал грузовик, набитый картошкой в мешках, так и врезался…
На гражданской панихиде в Союзе журналистов много хороших слов было сказано о Галине Вартанян-Плещеевой.
– Чистый голос. Честное перо. Ни одного фальшивого звука…
