Прошлое – как приморский туман. Отойдет от берега в море, дальше или ближе, и стоит сплошной стеной, ждет свое время. А когда приходят положенный день и час, движется к берегу, катится клубами, находит пути свои и давит на души людей. Так и воспоминания. Иногда вспоминать бывает радостно, иногда грустно, но всегда неизменно больно. Больше или меньше, но больно. Боль – это рефлекс сознания невозвратности прошлого. Было и не будет. Никогда. Жизнь не ветер. Кружится кругами, но не возвращается на круги свои.
Так всегда, когда приходит день памяти былого, день праздника Морского корпуса, день 6 ноября, когда по всему зарубежью, заброшенные в далекие края, собираются бывшие русские моряки тесными, дружными компаниями и поднимают бокалы за Родину, за флот и за славное императорское прошлое великой России, за ее светлое будущее – движутся стеной воспоминания, обнимают ласково, но несут боль.
Проклятые дни, проклятый октябрь 1920 года. В предсмертной агонии бьется последний белый остров – Крым. Ледяной ветер с бесконечных северных просторов. Тонкая цепочка земли связывает Крым с обезумевшей Россией. Перекоп да мелкие болотца – Сиваш. Горсточка странных людей защищает маленькую белую крепость. Великое в малом. Страшная сила духа в изнемогшем до последней степени теле. За их спинами люди, много людей. Застывший ужас в глазах, холод, голод, ледяной ветер и море кругом. С ветром движется с севера страшное чудовище, со звериным оскалом красного смеха. Кровь. Жуткая смерть впереди…
Целыми днями работают пушки на миноносце «Дерзкий». С другими судами отряда, стоя на позиции у городка Геническ в Азовском море, он обстреливает волны красных, наступающих на редкие цепи белых. Массами, с красными знаменами, бросается в атаку красная кавалерия. В несчетный раз несется ей навстречу поредевшая кубанская конница. Бьются отцы с сыновьями, братья с братьями, жестоко, беспощадно. Расходятся. Миноносец бьет по отходящим, летят вверх кони, люди, красные тряпки. С дальномером слился сигнальщик, мальчик, ялтинский гимназист.
При удачном попадании он приплясывает, радостно кричит: «В самую гущу, еще, еще, господин лейтенант!.. Два больше, один влево, огонь… беглый огонь…»
Нет смены у белых бойцов. Оставляя Геническ, потянулись казачьи части на Арабатскую Стрелку. Дальше – Керчь. Окровавленный, изнемогший от борьбы, плелся сзади красный шакал. Страшно огрызался уходящий «Белый Клык».
Ушел и миноносец. В Керчи город с берега перебирался в город на воде. Великий исход. Уходили в неизвестность, не переставая верить в Единого Бога, в высшую справедливость. Оставляли Родину, теряли близких, ломали жизнь, но уходили. С ними уходила и их белая радость. Казак снимал седло, уздечку, гладил и целовал верного друга, не оглядываясь уходил на корабль. Или звучал одинокий, сухой выстрел. Быть может, так было лучше…
Матери прижимали детей к груди, с застывшим ужасом в глазах вступали на палубу корабля. Не знали, где их мужья, отцы, братья, куда идут, но… уходили…
Мужчины, воины, с немой тоской смотрели на берег, уже ставший чужим. Не знали, но чувствовали, что уходят навсегда. Но… уходили…
А корабли вливали все новых и новых пришельцев, наполнялись до предела и тяжело выходили в море. Проходили мимо миноносца. С них что-то кричали, звали, плакали, просили. Воды, воды, пить…
Так шли дни и ночи. Море смирилось перед высшей волей. Спокойное, застывшее, оно открыло свою широкую дорогу. Склонилось перед невиданным горем.
Настало утро, когда рейд опустел. Жуткое молчание придавило город. Только брошенные кони бродили по берегу моря, по улицам, голодные, призывно и тоскливо ржали. Враг подошел вплотную к окраинам, притаился, ждал.
А миноносец все не уходил. Узкая сходня еще связывала его с родным берегом. Тонкая, роковая ниточка. Он вздрагивал, парил. Ходил на швартовах, просил: «Пусти, скорее, давай побежим, все уже ушли, я догоню, скорее, бежим…»
Но тот, кого просил миноносец, молчал. Уже долго, долго стоял командир у сходни, на корме, вглядываясь в застывший город, что-то слушал, чего-то ждал. Около него стояли офицеры, толпилась сзади команда, все молчали, будто боялись нарушить эту тишину, порвать тонкую, едва звенящую струну, оторваться.
Из-за недалеких портовых бараков и сараев как-то бесшумно, по пыли, выплыл красный разъезд. Увидя миноносец, он на момент опешил. Потом круто повернул и застучал дробной рысью, скрывшись за углом.
Тогда командир очнулся.
«Убрать сходню», – тихо, нехотя, приказал.
И когда рукоятки машинного телеграфа остановились на «Малый вперед», резкой, рвущей болью прозвучал сигнальный звонок в машинном отделении. «Дерзкий» чуть вздрогнул, вздохнул мощной грудью, чуть осел на корму и, подняв могучими винтами под себя воду, оторвался от родного берега навсегда…
