Сорокапятилетней Вере не приходилось жаловаться на судьбу. Ее жизнь отлично устроена: хорошая работа, любящий супруг, взрослые дочери.Вера чувствовала себя в расцвете сил и женской красоты. Поэтому с любопытством и не без кокетства согласилась увидеться с одноклассниками, бывшими мальчиками, когда-то безответно влюбленными в первую красавицу школы.Она не собиралась заводить роман, изменять мужу, – это вовсе не в ее правилах. Просто захотелось свежих живых впечатлений в размеренной, налаженной жизни. Захотелось почувствовать себя снова молодой и страстно желанной…
Но с тем, кого мы любим, мы никогда не будем…
Чем измеряется любовь?
Как вас любили, много или мало?
Вам попадало в глаз иль в бровь?
Хватало вам любви? Недоставало?
Вас утомляло, если через край…
Кому любовь нужна, когда в избытке?
Кому он нужен, ежедневный рай,
и настежь растворенные калитки,
и души настежь? Затворяйте души!
И, губы закусив, молчите о любви!
И вот тогда, молчание нарушив,
вам головы повинные свои
любимые положат, как на плаху,
на ваши руки, сложенные в крест,
и снимут распоследнюю рубаху,
и о любви споют. Прощальный жест
куда весомей преданного взгляда.
Что не дают, так хочется схватить.
Тому, что есть, не молятся. Не надо.
Теряя, говорят: так легче жить…
Все написанное далее есть вымысел автора. Всякие совпадения случайны.
Дождь каким-то непостижимым образом забирался под зонт и хлестал по лицу, как бы Вера ни опускала его против ветра. В конце концов она это делать перестала. Так оно даже и лучше. Холодные капли смешивались с ее жгучими слезами, и горящее лицо остужалось. Кроме того, редким прохожим даже в ум не могло прийти, что Вера плачет. Она изо всех сил давила в себе всхлипы, но они все равно прорывались. Хорошо, что никому до этого не было дела. Насквозь промокшие люди спешили побыстрей юркнуть в распахивающиеся двери автобусов, троллейбусов, зайти в магазин или метро. Одна Вера не спешила укрыться от дождя. Пожалуй, она так и пойдет к дому через весь город пешком. Идти минут сорок. Может быть, за это время слезы иссякнут, и рыдания как-нибудь сами собой захлебнутся. Не может же человек рыдать сорок минут подряд. А то, что она вымокнет, тоже неплохо. Все-таки на дворе конец октября. Может, удастся капитально простудиться, заработать двустороннее воспаление легких и… умереть. О! Это был бы самый лучший выход из положения! Но ей вряд ли так повезет. Ей теперь вообще никогда и ни в чем не повезет. Кончилось ее время. Все кончилось.
Вера шлепала прямо по лужам, потому что двустороннее воспаление за рубль двадцать не купишь. Надо хорошенько потрудиться, чтобы его заработать.
Джинсы были мокры уже почти до колен, но она не чувствовала холода. Она чувствовала только тянущую, сосущую тоску в груди и гнетущее ощущение конца.
Когда Вера видела в кинофильмах проход отчаявшейся героини по многолюдной или пустынной улице в солнечный или такой же, как сегодня, дождливый день, ей всегда хотелось оказаться на ее месте. Можно даже без зонта, как героиня, если, к примеру, дождь. Еще бы! Идет себе красавица с полными слез прекрасными глазами, что означает: у нее в сердце большая любовь, которую предали, обманули и растоптали. Во-первых, завидно тому, что у нее есть большая любовь. Во-вторых, ее переживания по поводу предавшего ее возлюбленного возвышенны и чисты. К тому же понятно, что этот возлюбленный мизинца ее не стоит и очень скоро найдется тот, кто эту женщину оценит наконец по достоинству и полюбит на всю оставшуюся жизнь. В-третьих, ее в меру молодое лицо, опутанное сеткой мокрых волос, прекрасно даже в струях дождя. Капли жемчужинками блестят на щеках и высоком умном лбу. Облепившее ее платье, промокшее насквозь, обрисовывает отменную фигуру с высокой грудью и идеальными бедрами. В-четвертых, ее проход непременно сопровождает красивая и одновременно надрывная мелодия, пробирающая до костей и вызывающая у зрителей ответную слезу сочувствия, сопричастности и даже личные интимные воспоминания. А если еще все это красиво снято оператором в необычных ракурсах и каких-нибудь косых лучах, то, глядя на несчастную женщину, Вере всегда хотелось воскликнуть: «Везет же людям!»
И вот теперь можно снимать ее собственный проход по дождливому Питеру. Вряд ли кому захочется оказаться на ее месте. Во-первых, она с зонтом. Во-вторых, на ней не откровенное платье, а забрызганный плащ и прилипшие к ногам стандартные синие джинсы. На мокром лице наверняка потеки косметики, а не жемчужные капли. Да и само лицо оставляет желать лучшего. Ему, этому лицу, уже сорок пять. Конечно, сорок пять Вере никто не дает, но сама она помнит свой возраст абсолютно твердо и отчетливо видит в зеркале все его приметы и проявления. В-третьих, вместо музыки у Веры в ушах какая-то странная пульсация и шум. И не дождя. И не городской. Она и не слышит-то ничего, кроме этого странного, давящего на уши одной навязчивой нотой низкого звука. Он перекрывает даже ее сдавленные рыдания.
Но самое главное, конечно, не в этом. Оно в том, что Вера потеряла все разом. Вообще все. У нее больше ничего нет. И никто не вернет. Нет такого сценариста, который переписал бы заново сценарий ее жизни. Нет такого режиссера, который поставил бы новые мизансцены. Нет оператора, который снял бы ее счастливый проход по этим же самым улицам Санкт-Петербурга. У нее вообще ничего нет. И никого. Она одна. Абсолютно. А начиналось все банально…