– Пф! – фыркнул Вулф. – Такое и допустить немыслимо. – Он взял со стола «Безмолвную весну» и поудобнее устроился в кресле, затем, чуть приподняв голову, елейным голосом произнес: – Между прочим, ты обратил внимание, что я так и не спросил тебя про записку, которую вчера вечером вручила тебе эта женщина?
Я кивнул:
– Рано или поздно мне все равно пришлось бы признаться. Если бы в записке речь шла о деле, я раскололся бы сразу. Но вам я откроюсь и так. Так вот, в записке самыми обычными буквами было выведено: «Мой милый Арчи! Лиззи Борден взяла топор и сорок раз тюкнула им свою мамашу. Обожающая тебя Люси». На тот случай, если вы…
– Замолчи! – Он раскрыл книгу.
Мы до сих пор не знали, скольких мужчин ожидать сегодня на нашу холостяцкую вечеринку, и время уже клонилось к вечеру, когда Люси позвонила и сообщила, что согласие прийти дали все четверо. В шесть часов, когда Вулф спустился из оранжереи, на письменном столе его уже поджидали отпечатанные мной краткие досье.
МАНУЭЛЬ АПТОН. Пятьдесят с хвостиком. Главный редактор «Женщины и семьи», журнала для всех женщин, с тиражом свыше восьми миллионов экземпляров. Десять лет назад он проторил Ричарду Вэлдону путь к славе и признанию, опубликовав несколько его рассказов, а затем, хотя и по частям, – два его романа. Имеет жену и троих взрослых детей. Живет в квартире на Парк-авеню.
ДЖУЛИАН ХАФТ. Около пятидесяти. Глава издательства «Парфенон пресс», публикующего романы Вэлдона. В течение последних пяти лет жизни последнего считался одним из ближайших его друзей. Вдовец, двое взрослых детей. Живет в апартаментах в «Черчилль тауэр».
ЛЕО БИНГЭМ. Около сорока. Телевизионный продюсер. С Вэлдоном был связан только личными отношениями. Старинный и закадычный друг. Холостяк. Типичный плейбой. Живет в пентхаусе на Восточной Тридцать восьмой улице.
УИЛЛИС КИНГ. Тоже около сорока. Литературный агент. Дружил с Вэлдоном почти семь лет. Первая жена умерла. Со второй развелся. Детей нет. Живет в квартире на Перри-стрит в Гринвич-Виллидже.
Всякий раз, когда после обеда у нас ожидаются посетители, Вулф, встав из-за стола, сразу не возвращается в кабинет к своему любимому креслу. Он проходит в кухню, где его поджидает стул, способный выдержать одну седьмую тонны и настолько широкий, что его телеса помещаются почти целиком. На моей памяти был один-единственный случай, когда Вулфу было отказано в праве собственноручно подбирать мебель для своего дома. В тот раз Вулф приобрел огромное кресло для кухни, но Фриц буквально костьми лег на его пути. Кресло доставили в дом, и Вулф утром просидел на нем целых полчаса, обсуждая с Фрицем рецепт приготовления супа из репы, однако в шесть вечера, спустившись из оранжереи, обнаружил, что кресло исчезло. Если он когда и обсуждал пропажу с Фрицем, то разве что с глазу на глаз.
Поскольку ни один из четверых приглашенных мужчин не мог оказаться разыскиваемой нами матерью, да и причин подозревать, что один из них убийца, у меня тоже не было, я, поочередно впуская их в дом, лишь в силу привычки мысленно оценивал каждого.
Уиллис Кинг, литературный агент, пришел первым и чуть раньше назначенного часа. Он оказался высоким костлявым субъектом с головой огурцом и приплюснутыми ушами. Войдя в кабинет, он тут же устремился к красному кожаному креслу, но я пересадил его, так как красное кожаное кресло предназначалось для Лео Бингэма, телевизионного продюсера, старейшего и закадычного друга Вэлдона, который явился следующим, точно в девять часов.
Высокий и красивый, косая сажень в плечах, он сразу ослепил меня белозубой улыбкой, которую можно было разместить на рекламном плакате.
Джулиан Хафт, издатель, пришел третьим. Совершенно лысый, но в темных очках с толстенными линзами. Фигура у него была карикатурная – вообразите себе пивной бочонок на ножках, напоминающих зубочистки! Впечатление усиливалось из-за пиджака с набивными плечами.
А вот глядя на Мануэля Аптона, редактора журнала «Женщина и семья», пришедшего последним, я поразился, как он вообще добрался до нашего дома. Тщедушный, сморщенный и сгорбленный, он посмотрел на меня полными скорби глазами, с трудом переводя дух после подъема на наше крыльцо. Мое сердце обливалось кровью от сочувствия – и как я не догадался оставить для него красное кожаное кресло! Усадив его в одно из желтых кресел и убедившись, что он не испустил дух от непосильного напряжения, я уселся за свой стол и позвонил по внутреннему телефону на кухню.
Вскоре вошел Вулф. Трое наших визитеров встали. Ману-эль Аптон, которому, судя по габаритам, встать было легче, чем остальным, не шелохнулся. Вулф, который терпеть не мог здороваться за руку, попросил всех садиться, а сам прошествовал к собственному столу и стоя ждал, пока я представлял ему гостей. К чести Вулфа, каждого из них он удостоил весьма внушительным кивком, склоняя голову едва ли не на полдюйма. Усевшись, он обвел собравшихся взглядом – раз, другой, – потом заговорил:
