— Начинается, — пробормотал Пафнутьев, и сердце его дрогнуло от дурных предчувствий. Заволновался Пафнутьев, забеспокоился. Знал, что нашкодил, знал, что даром ему это не пройдет. И сколько он ни бродил по лесным опушкам в поисках последних белых грибов, сколько ни выдергивал из воды сверкающих окуней, думал он только вот об этом звонке и об этом утре, когда побледневший, но решительный будет шагать он к кабинету Анцыферова.
Прокурор сидел за пустым столом, отражаясь в его полированной поверхности. Он напоминал короля пик. Хотя нет, для короля Анцыферов был несколько жидковат, скорее валета крестового.
— Рад приветствовать тебя, Леонард, в это прекрасное утро! — с подъемом воскликнул Пафнутьев от двери.
— Садись, Паша, — проговорил Анцыферов, слабо махнув рукой. Пафнутьев поразился его голосу — звучал он непритворно скорбно. Всмотревшись в лицо прокурора, Пафнутьев увидел и усталость, и горечь, и готовность поступить как угодно твердо с ним, с Пафнутьевым. — Как провел выходные?
— Знаешь, Леонард, пошли такие белые грибы… Я был потрясен. Громадные, чистые, ни единого червяка… А в сумерках светятся, будто изнутри их кто-то подсвечивает… Кошмар какой-то! Но самое главное — я поймал вот такого окуня, — Пафнутьев показал, какого окуня ему удалось поймать — от кончиков пальцев до локтя.
— Надо же… А почему, Паша, ты не спросишь, как я провел выходные?
— Леонард! Скажи, пожалуйста, как ты провел выходные? Уверен, многим утер нос, а?
— В основном мне утирали, Паша, — и опять в голосе Анцыферова явственно прозвучала усталость. — Почему ты нарушил нашу договоренность, Паша? Почему не отпустил этого подонка, этого кретина, как мы с тобой и договаривались? Почему ты всех нас послал к какой-то там матери — и меня, и Колова, и Сысцова?
— Леонард! — вскричал Пафнутьев, но Анцыферов не дал ему продолжить.
— Ты думаешь, мы не знаем, кто такой Амон? Думаешь, что ты один такой умный да проницательный?
— Я так не считаю!
— Если все пришли к тебе на поклон, то это вовсе не значит, Паша, что ты можешь всех нас посылать подальше.
— Когда вопрос о его освобождении был решен и я оформлял ему пропуск, а Дубовик уже снял с него наручники, этот Амон начал вести себя совершенно по-хамски! Он грозился кровавыми разборками, он такое нес…
— Не надо, — Анцыферов поднял дрожащую ладонь, и Пафнутьев понял, что в эти выходные и прокурору пришлось принять несколько лишних рюмок. — Амон — злобный пес. И он лает, когда ему это подсказывает его собачий разум, собачья натура, собачья злоба.
— Леонард! Спроси у Дубовика…
— Заткнись, Паша. Мне плевать на Дубовика и на все, что он скажет. Даже если бы этот дерьмовый Амон искусал вас обоих в кабинете, ты должен был отпустить его. Потому что мы так договорились. Мы! А не он!
— Когда Колов…
— Ты думаешь, что Колов бросил своих баб, свои баньки, заботу о бабках и примчался сюда ради Амона? Он примчался сюда потому, что его послал Сысцов. Только его просьба имеет значение для Колова, для меня… Я думал, что и для тебя.
— Сысцов мне не звонил! — отчаянно воскликнул Пафнутьев, задыхаясь в обвинениях и разоблачениях.
— Еще чего не хватало, — усмехнулся Анцыферов. — Ты, Паша, всех нас очень подвел. Причем сделал это сознательно, расчетливо, злонамеренно.
— Если этот Амон такая значительная личность, то кто вам мешал отпустить его без меня?!
— Уже отпустили.
— Значит, все в порядке? Справедливость восторжествовала? Закон и право на высоте? Любимый город может спать спокойно? И видеть сны?
— Паша, — Анцыферов вздохнул, глядя в окно, и его лицо, освещенное белесым светом серого дня, казалось необыкновенно бледным, даже изможденным. — Паша… Шутки кончились. Ты знаешь, что произошло с Амоном в эти два дня?
— А что с ним могло произойти в камере? Он под охраной, под защитой… Посторонних там быть не может.
— Там и не было посторонних. Там были все свои. И камера, Паша, вся камера… трахала этого Амона двое суток подряд. Сегодня утром его вывели под руки.
— Он не мог позволить так обращаться с собой. У него сильно развито именно мужское начало, — неуверенно проговорил Пафнутьев, потупив глаза.
— Ты не знаешь, как это делается? Они набросили ему на шею полотенце, придушили настолько, что он начал сучить ногами, а уж потом принялись использовать.
— Сколько же их там было, в камере?
— Он — тринадцатый.
— А! — обрадованно воскликнул Пафнутьев. — Этим все и объясняется. Чертова дюжина!
— Заткнись. Трое по дряхлости оказались ни к чему не способными, а остальные девять человек поработали на славу. Повторяю, Паша, его вынесли. Его трахали двое суток… И не только в задницу. Ты понимаешь, о чем я говорю?
— Приблизительно, — кивнул Пафнутьев.
— Чтобы понимал не приблизительно, а в полной мере, я тебе кое-что объясню. Так поступают с теми, кто проходит по делам об изнасилованиях. Почему в камере решили, что Амон — насильник? У него много недостатков, у него дурное воспитание и отвратительные привычки, он злобен и безжалостен… Но он не насильник, Паша!
— У меня есть показания… Его опознала потерпевшая…
— Как об этом узнали в камере?
