Домоуправление, которое разыскивал Пафнутьев, оказалось рядом, чуть ли не в двух кварталах. В пятиэтажном блочном доме, которые с некоторых пор, подзажравшись, стали называть хрущобами, причем те самые люди, которые, не жалея ни глотки, ни живота, пробивались в эти дома совсем недавно, а пробившись, балдели в них по двадцать-тридцать лет, так вот, в таком доме на первом этаже прорубили между двумя квартирами проходы и отвели их под домоуправление. С туалетом, кухней, ванной — даже душ можно было здесь принимать в летнюю жару или на жестокое похмелье. Здесь же домоуправленцы готовили себе обеды, поскольку посещать кафешки и забегаловки было им не по карману, кипятили чай, пили водку, запершись после работы и отгородившись от назойливых пенсионеров, одиноких стариков и старух, у которых вечно что-то протекало, дуло в разных местах, замыкало и сквозило. А одиноких стариков и старух становилось почему-то с каждым годом все больше, будто молодое народонаселение попросту вымерло или зараза их какая косила, оставив в неприкосновенности опять же стариков и старух.
— Здравствуйте! — громко произнес Пафнутьев, чтобы его услышали сразу в двух квартирах. — Есть кто живой?
— Неприемный день! — с непонятной озлобленностью выкрикнула высохшая женщина в растянутой кофте, в которой явно не хватало нескольких пуговиц. И чтобы подтвердить свою решимость, начала тут же выталкивать его в дверь своими сухонькими злобными ладошками.
— А мне плевать, приемный у вас день или неприемный! — взъярился Пафнутьев, как он ярился всегда, сталкиваясь с откровенным хамством.
— Ради вас открывать? — женщина изогнулась, уперев коричневые кулачки в провалы боков.
— Ради меня! — рявкнул Пафнутьев, и только сейчас женщина сообразила, что перед ней не простой квартиросъемщик и уж никак не ветеран всех войн пришел клянчить кусок стекла или обрезок трубы. — Кто есть из руководства?
— Начальник… — сбавила тон женщина. — Но она занята.
— Кем?
— У нее посетитель… — женщина начала заискивать.
— Из прокуратуры? — продолжал сотрясать воздух Пафнутьев, уже наслаждаясь положением, в котором оказался.
— Из милиции…
— Правильно! За вас давно пора взяться!
— Видите ли, Тамара Леонидовна наказала, чтобы ее не беспокоили, она скоро освободится и тогда…
— Пьет?!
— Простите?
— У себя в кабинете — пьет?!
— Там какое-то событие… Ее дочь закончила…
— А милиция? Помогла? Теперь обмывают? — И Пафнутьев, не задерживаясь больше на пустые разговоры, с силой рванул на себя дверь, украшенную табличкой с единственным различимым словом «начальник». Жиденький крючочек, сработанный из гвоздика каким-нибудь слесарем-неумехой, тут же отскочил и обнажил тайную жизнь начальницы. Пафнутьев оказался прав — на столе стояла бутылка водки, два стаканчика, а на газетке мелковато, явно женской рукой был нарезан помидор, и хлеб был нарезан плохо, рвано как-то, и колбаса была нарезана просто отвратительно — крупноватыми несъедобными кусками. Что-то проступало в этой стыдливой пьянке недостойное тостов высоких и любвеобильных. Умильная, немного жалостная от обилия помады улыбка начальницы на его глазах необратимо и страшновато превратилась в гримасу ненависти и недовольства. Милиционер, поняв, что пробил его час, гневно повернулся к Пафнутьеву вместе со стулом. Но Пафнутьев не дал ему возможности произнести ни слова.
— Безобразие! — пророкотал он и, взяв у стены стул, придвинул его к столу и сел. В упор посмотрел на начальницу, которую стоявшая на шухере женщина назвала Тамарой Леонидовной. — Администрация пьет! Милиция пьет! А прокуратура? Хуже? Чем для вас прокуратура хуже?
— Простите, — пролепетала подавленная таким напором начальница. — Может быть, вы…
— Пафнутьев Павел Николаевич. Начальник следственного отдела прокуратуры. Прошу любить и жаловать!
— Очень приятно, — улыбнулась наконец начальница, показав красные от помады зубы.
— Слышал, — кивнул милиционер, одергивая пиджак.
— Присоединяйтесь, — женщина молниеносно вынула из тумбочки третий стакан, не очень свежий, мимолетно отметил Пафнутьев как бы даже помимо своей воли. Тяжело пить из такого стакана — между гранями на дне скапливается всякая грязь от жирных пальцев, помидорного сока, колбасных отложений. Правда, все это с внешней стороны, но когда пьешь, грязь видна увеличенно, дно стакана становится лупой.
— Спасибо, только что от стола, — отказался Пафнутьев, но его уже не слушали. Милиционер придвинул ему самый красный кусочек помидора, женщина плеснула в стакан водки, наполнив его почти наполовину. «Неважная водка, — отметил про себя Пафнутьев, — но в смеси с финской, которой меня угостил Овсов, авось она окажется и не столь смертельной, не столь». — Ну что ж… Тогда за содружество трех ветвей власти! — брякнул Пафнутьев и даже сам удивился ловкости, с которой у него вырвались эти слова. «Мастак ты, Паша, стал тосты толкать, не каждый за тобой угонится, не каждый».
