Петрович был печален, улыбка у него получалась какая-то вымученная. Поставив локти на стол, он провис так, что плечи его оказались где-то возле ушей. Когда Забой хотел было разлить вторую бутылку, он его остановил.
— Погоди, малыш, время еще есть…
Забою понравилось, что такой сильный и влиятельный человек называет его малышом, и в ответ лишь кивнул. Хорошо, дескать, подождем.
— Про Колю знаете?
— Каждый час показывают! — не то возмутился, не то оправдался Жестянщик.
— Про Воблу тоже знаете… Началась раскрутка, ребята. Пора линять.
— Да мы хоть сейчас!
— Следы надо зачистить… Думаю вот что… Про Воблу они нам мозги пудрят. Я думаю, что Вобла заговорил. Он чувствует себя лучше, чем нам показывают… Илья тоже поплыл… На Вандама надежды нет, какая может быть надежда, если он с Илюшей в одной постельке спит…
— Гомики?! — ужаснулся Жестянщик.
— А ты не знал?
В этот момент раздался звонок.
Это был Огородников.
Петрович заверил его, что в квартире он один, что готов встретиться, что тот может приезжать.
— Илья звонил, — пояснил он ребятам, положив трубку. — Не нравится мне этот звонок… Юлит Илья. Незачем ему ко мне ехать. Он не был здесь и в более спокойные времена, а тут вдруг понадобилось… Нехорошо это. — Петрович говорил медленно, негромко, раздумчиво водя вилкой вокруг куска колбасы. — Вместе будем работать? — Он поднял голову и посмотрел на Жестянщика и Забоя. — Без всех этих оборотней, без гомиков и комиков… А?
— Давно хотел сказать тебе, Петрович! — закричал Жестянщик и вскочил со своего места.
— Сядь, — тихо сказал Петрович. — Значит, так… Даю наводку — Илюша. Он не остановится… Если со мной что случится, с ним надо разобраться. Сможете?
— Петрович! — шепотом вскричал Жестянщик и опять вскочил.
— Сядь, — не поднимая головы, проговорил Петрович. — Времени нет. Он сейчас будет здесь. Мне надо с ним поговорить. Но мне не нравится, что он сюда едет. Мы с ним договорились, что он не будет сюда ездить. А он едет… Это нехорошо. Мне это не нравится… Когда вы, ребята, здесь, я спокоен, вы не подведете, вы свои люди… А они все чужие. Оборотни.
— Только скажи, Петрович, — подал голос Забой.
— Я и говорю… Пока он гуляет… мы все на волоске. Вам ясно, о чем я говорю?
— Куда яснее! — Жестянщик положил на стол тощеватый кулачок. — Скажи, Гена! — обратился он к другу.
— Ему надо спасаться, ребята… Пока мы живы, он в опасности. И Вобла, и Афганец на его совести. — Петрович врал, но сам верил в то, что говорит. — Он доберется и до вас… Не забывайте о нем. И еще одно… Если со мной что-нибудь случится… Вы дали слово, да?
— Петрович! — Жестянщик ударил себя кулаком во впалую грудь. — Век свободы не видать! Гена, скажи!
Забой кивнул молча, но Петрович понял, что на этого парня он может положиться.
— Вам есть где перекантоваться? — спросил Петрович. — А то могу дать адресок, а?
— На Донбасс рванем, — сказал Забой. — Как раз мои ребята под землей бастуют, подниматься отказываются. Спустимся к ним, там нас и атомной бомбой не возьмешь. Поселок Первомайск. Там заляжем.
— Где ты, Гена, живешь, я знаю, — сказал Петрович. — Найду. Дома кто-то остается?
— Мать остается, сестра… Дядька. Они будут знать.
— Хорошо, не потеряемся… — Петрович поднялся. — Все. Выметайтесь. Мне еще марафет навести надо. Я же ему сказал, что в квартире один, чтоб вас не подводить, — слукавил Петрович, зная, что и эти слова ребятам понравятся. — Повторяю — бойтесь Илюшу. Он вас в покое не оставит. Вот ключ от этой квартиры… Берите, авось пригодится.
Ребята ушли, Петрович из окна проводил их взглядом, убедился, что ушли они вовремя, с Огородниковым не столкнулись во дворе, и вернулся на кухню навести порядок. Спрятал вторую бутылку водки, остатки колбасы, стаканы поставил на подоконник.
— Прости Петрович, прости, дорогой, прощаться пора, — бормотал Огородников, механически управляя машиной и не видя ни встречного движения, ни огней светофоров, ни постов гаишников. Но все получалось, сходило с рук, и мелкие нарушения, которые проскальзывали у него время от времени, оставались без последствий. Не свистели вслед гаишники, не гудели сзади нервные самолюбивые «Мерседесы», которые чувствовали себя просто вынужденными всех обгонять, требовали к себе на дороге особого отношения, будто все машины даже обязаны были шарахаться в стороны, прижиматься к обочинам, униженно и благодарно пропускать задрипанную, насквозь проржавевшую иномарку.
Но не видел Огородников никаких «Мерседесов», перед его глазами лишь дергалась минутная стрелка на приборной доске. Часы громко тикали, и каждый их удар болезненно отзывался во всем теле, в сознании, отражался на положении стрелки спидометра.
