— Надо же, весна, — пробормотал он, подняв воротник коротковатого пальто, надвинув на глаза кепку, взяв зонтик под мышку, а руки сунув в карманы. Все это входило в ритуал вечерней прогулки, таким он помнил себя, когда был молод и без причины счастлив. Как бы наблюдая за собой со стороны, Пафнутьев сознавал, что вид имеет несколько угрюмый, сутуловатый, но он себе нравился и таким, и таким себя тоже помнил. Поэтому прогулка получалась как в давние годы, когда он все понимал, все знал и ни в чем у него не было никаких сомнений. Но с годами знания его покинули. Были и ушли, не дождавшись достойного применения. И понимание, уверенное, глубокое понимание ушло, уступив место бесконечным, раздражающим сомнениям, колебаниям, неуверенности. Может быть, он понял наконец широту жизни, ее неоднозначность, а знания и уверенность шли от молодости и дурацкой самонадеянности? Но, настаивая на своем, он побеждал, побеждал легко, играючи! Значит, понимание сути происходящего, понимание людей и себя самого было истинным!
Пафнутьев знал совершенно твердо — это происходит не только с ним, это происходит со всеми.
С годами.
В память врезались слова чемпиона по шахматам Петросяна. На освещенной сцене сражались за звание чемпиона другие игроки, более молодые. И когда Петросяна попросили пояснить возникшую на доске позицию, он лишь горько усмехнулся: «О, когда я знал все это, то был там, в лучах прожекторов».
Легкий дождь начинался, опять прекращался, постепенно темнело, явственнее становился запах весны, весна сильнее пахнет молодостью в сумерках, когда исчезают, становятся невидимыми подробности дневной жизни — озабоченной, суетной, корыстной.
Отшагав несколько кварталов, Пафнутьев вернулся домой уже не в столь подавленном состоянии. Он повесил зонт на крючок вешалки, отряхнул промокшую кепку, в комнату вошел со взглядом ясным и улыбчивым.
— Звонил Худолей, — сказала Вика.
— Да-а-а? — радостно удивился Пафнутьев.
— Трезвый.
— Это прекрасно! — с подъемом воскликнул Пафнутьев. — Трезвость — это всегда хорошо!
— Сюда едет.
— Да-а-а? — уже озадаченно протянул Пафнутьев. — По какой такой надобности?
— Не сказал.
— Ты не спросила?
— Пыталась.
— А он?
— Асфальт.
— Ладно, разберемся. — Пафнутьев опять подошел к окну, но прежнего настроения не было и судорожные движения капель по стеклу уже не тревожили. Он постоял над телефоном, безвольно провел пальцами по кнопкам, но звонить не стал. Попятившись, упал в глубокое, затертое кресло, ободранное котом. Из спальни появилась Вика и, опершись плечом о косяк двери, некоторое время молча смотрела на Пафнутьева. — Слушаю тебя внимательно, — наконец произнес он.
— Паша… Как тебе кажется, у нас с тобой хорошие отношения? Или еще какие?
— Уж если ты об этом спрашиваешь, то, видимо… Второе предположение ближе к истине.
— Ты чувствуешь напряг?
— Очень явственно. Временами даже шкурой. Озноб по телу и это… Гусиная кожа.
— Шутишь, Паша?
— Ничуть. Отвечаю искренне и чистосердечно. И, надеюсь, моя откровенность зачтется. Я употребляю или, скажем, произношу не те слова, которые произносят другие… Ну что ж… Какие есть. Знаешь, в чем главное достоинство моего ответа? В нем нет лукавства.
— И за то спасибо.
— Ты плохо ответила. Дала понять, что искренность — это далеко не самое главное, есть вещи поважнее. А их нет. Это я говорю тебе как профессионал по части искренних ответов на прямые вопросы.
— Ладно, оставим это для твоего кабинета в прокуратуре.
— Опять не в тон. — Пафнутьев неотрывно смотрел в серый пустой экран телевизора. Глядя на него, можно было подумать, что он сидит один в пустой комнате.
— И это оставим. Ты можешь сказать, в чем причина того, что между нами происходит?
— Люфт.
— Люфт? — удивленно переспросила Вика.
Ответить Пафнутьев не успел — в прихожей раздался звонок, и он пошел открывать дверь.
Это был Худолей.
Видимо, дождь на улице пошел снова, потому что гость был мокрым, капли воды стекали даже по его лицу, точь-в-точь такие же, какие совсем недавно Пафнутьев рассматривал на стеклах своего окна.
— Привет, Паша.
— Привет.
— Я разденусь, ладно?
— Только не до конца. Оставь что-нибудь на себе.
— Боюсь, сухого ничего не осталось.
— Это плохо. Так нельзя. Когда будешь уходить, я дам тебе зонт.
— Но я еще не ухожу. И не собираюсь в ближайшее время.
Пальто свое Худолей повесил на угол двери, туфли, не расшнуровывая, сковырнул с ног и задвинул в угол, по-собачьи потряс головой, избавляясь от влаги, и наконец посмотрел на Пафнутьева. И глаза у него оказались как у побитой собаки.
— Ты чего, Валя? — Пафнутьев, кажется, даже вздрогнул — таким несчастным он Худолея еще не видел.
— Разговор есть, Паша.
— Пошли.
