— Сие есть тайна великая и непознаваемая, — уклонился Пафнутьев от ответа.
— Хорошо. Так и быть, — Оля раздавила в блюдце очередную сигарету. — Если уж в прокуратуре знают, что у меня между ногами, то и я могу себе кое-что позволить. Могу? — с напором спросила она.
Пафнутьев не мог сказать сурово и твердо: «Да ты просто обязана рассказать следствию все известное тебе по этому делу!» Это было бы казенно, и, скорее всего, Оля бы замолчала. Не имел он права и просто кивнуть: дескать, давай выкладывай, если уж тебе так хочется. Это было совершенно недопустимое превосходство.
У Пафнутьева на языке вертелись десятки ответов, и суть всех их сводилась к одному смыслу: «Говори, дорогая, конечно, говори!» Но, просчитывая их, Пафнутьев безжалостно браковал, отвергал все случайное и поспешное. И наконец произнес негромко, без нажима, будто не с блудницей, снятой в ночном дворе, говорил, а с самим собой советовался:
— А почему бы и нет, Оля, почему бы и нет…
Оля молча кивнула, она приняла его слова, его тон, приняла их разговор в пустом, гулком здании следственного управления. Закурила новую сигарету, пустила дым к потолку, закинула ногу на ногу так, что теперь на Пафнутьева опять смотрела левая коленка, та, которая показалась ему краше и совершеннее.
— Этот Величковский… Знаете, бывают такие… Улыбчивая, в меру дурноватая сволочь. Говорят, что людей город портит, городские соблазны, городские деньги. Нет, он всегда был таким. Но, с другой стороны, если вы соберетесь его посадить… То и сажать-то не за что. Этакий бытовой подонок. Подвернется случай украсть что-нибудь — молоток, зонтик, перочинный ножик, — украдет. Дорвется до вашего телефона — наговорит на тысячу рублей. Из ресторана без вилки, без ложки не уходит. Представится возможность гадость о человеке сказать — скажет, не упустит случая, останется один в чужой комнате, а на столе письмо лежит — прочтет! Подвернется случай трахнуть бабу пьяную, беспомощную… Трахнет. Бомжиху, проводницу в поезде, малолетку из школы…
— И тем не менее, — начал было Пафнутьев, но Оля его перебила, зная заранее, что он хочет сказать.
— Да! — воскликнула она. — Да! И тем не менее он меня фотографировал, наводя резкость на полюбившуюся вам родинку!
— Да я не так чтобы уж и очень, — смущенно пробормотал Пафнутьев, словно уличенный в чем-то не слишком симпатичном.
— Ладно! — опять оборвала его Оля. — Мне об этой родинке не только вы говорили, Павел Николаевич! Не только вы!
— Значит, он эти снимки отпечатал…
— Он эти снимки заказывает по новой каждую неделю! Он торгует ими, Павел Николаевич!
— А, — разочарованно протянул Пафнутьев. — Так я не первый, значит, видел ту самую родинку…
— Я вам скажу больше… Только не свалитесь со стула… Вы и не второй, Павел Николаевич. — Оля наконец улыбнулась.
— Надо же… А я уж…
— Размечтался?
— Не так чтобы очень… Но где-то рядом, где-то рядом. — Пафнутьев сокрушенно покачался из стороны в сторону. — Так этот Величковский, как вы говорите…
— Неплохо зарабатывает на своей поганой плитке.
— Он кладет испанскую!
— Даже испанская плитка после его рук становится поганой! Не в смысле блеска, цвета, рисунка… Она становится грязной после того, как побывала в его руках.
— Круто, — Пафнутьев склонил голову к одному плечу, к другому. — Как же тебе удалось на него выйти?
— А! Говорю же, он неплохо на этой плитке зарабатывает. Десять долларов квадратный метр. Приезжает в Пятихатки, как… американский дядюшка. Чемодан подарков на все случаи жизни — трусики, лифчики, прокладки с крылышками, без крылышек… И покупаются девочки, покупаются. За трусики рублевые, за лифчики капроновые. Городок-то нищий, голода нет, но он где-то рядом. А Дима обещает взять в ваш город, а то и Москву сулит… Пристрою, дескать, в хорошие руки. Он не зря говорит, что умеет уговаривать, умеет. И покупаются девочки, хотя знают, на что идут. А он условие ставит — каждая должна пройти через его постель. Разве это уговоры — за горло берет. Или еще за что… Но берет прочно.
— Но ведь надо же где-то расположить девочек, обустроить… Накормить, в конце концов. Это он как решает?
— Никак. Для этого есть Пахомова. Вы хорошо знакомы с Пахомовой?
— Слегка.
— Познакомьтесь поближе. Не помешает для общего развития. Наш Величковский не единственный ее поставщик.
— Игорь?
— О! Это бригадир. Но о нем я действительно ничего не знаю. Очень грамотный товарищ.
— В каком смысле?
— О нем никто ничего не знает. Кроме имени. Он о нас знает все. Адреса, телефоны…
— Подожди, Оля… Какие телефоны, какие адреса? Ведь вы приезжие?
— У них несколько квартир… Нас по этим квартирам разбрасывали. Мы, конечно, должны платить. Из своих скромных остатков, — Оля улыбнулась как-то кривовато, загасила сигарету в блюдце и тут же вынула из пачки следующую.
Пафнутьев распахнул окно, чтобы хоть немного проветрить задымленный кабинет. На него дохнуло свежим ночным воздухом, шелестом ночного дождя, приглушенными звуками ночного города.
— Как я понимаю, двор, где мы встретились, не единственный путь к сердцу клиента?
