Номер представлял собой узкую комнату, напоминающую пенал, напротив двери было окно, на котором висело жалюзи из деревянных реек со следами белой краски. С одной стороны веревка истлела и оборвалась, с другой стороны еще держалась, поэтому решетка повисла наискосок. Отведя сноп досок в сторону, Пафнутьев увидел вовсе не залитую вечерними огнями набережную, не Средиземное море, и лунной дорожки он тоже не увидел. Перед его глазами открылся внутренний двор, заваленный ящиками, опутанный трубами, на дне двора стояли мусорные контейнеры, и оттуда тянуло какими-то застарелыми кухонными отходами. Контейнеров было многовато: видимо, в этот двор выходила своими кухонными тылами не только «Верона».
— Я приветствую тебя, о, прекрасная Италия! — воскликнул Пафнутьев и поплотнее закрыл окно. Поскольку створки не хотели оставаться в сдвинутом состоянии и постоянно расходились, Пафнутьев подволок к окну тумбочку, более напоминающую комод, и подпер их. Запах отсыревших стен, влажного белья и старой, расслоившейся мебели — это было совсем не то, что он ожидал увидеть. — Ха! — сказал он непочтительно. — И это хваленая Италия?!
Пафнутьев мог сказать еще что-нибудь менее почтительное, но в дверь постучали, она открылась, и он увидел физиономию Халандовского. Опасливо оглянувшись в коридор, тот проскользнул в номер и плотно закрыл за собой дверь.
— Паша, беда! — прошептал Халандовский свистяще. — Представляешь, мы с Настенькой одновременно сели на кровать, можно сказать прилегли, а две ножки возьми да и надломись. Теперь с нас взыщут?
— Обязательно, — кивнул Пафнутьев. — А с меня — за это жалюзи.
— Ты его оборвал?
— Оно само оборвалось. Причем даже не в этом и не в прошлом году.
— А знаешь, куда выходит мое окно? Если думаешь, что оно выходит на Лигурийский залив, то ошибаешься.
— На гараж.
— Паша! — потрясенно закричал Халандовский. — Ты угадал!
— А мое — на кухонный двор, — мрачно сказал Пафнутьев. — Даже открыть его не могу. Воняет.
— Выход один. Выпить, Паша, надо. Не возражаешь?
— Я?!
— Понял.
— Только это… Не забудь, что мы познакомились час назад в придорожной забегаловке. Зовут меня Павел.
— Но я с твоего позволения все-таки останусь Аркашкой.
— И это правильно, — кивнул Пафнутьев. — Завтра с утра можешь называть меня Пашей. Но сначала пусть все увидят, что мы с тобой слегка пригубили итальянского вина. Если, конечно, мы пригубим вина.
— Вообще-то, у меня все с собой, — многозначительно сказал Халандовский.
— У меня тоже. Но надо выпить в баре. Не для себя, для общества.
— Ты, Паша, никогда не задумывался, как много мы делаем себе во вред, полагая, что это нужно обществу?
— Я думаю над этим постоянно, — сказал Пафнутьев скорбно. — Пошли. А то меня что-то давит, не то снаружи, не то изнутри.
— Это жажда, Паша, — сказал Халандовский.
Медленно, почти на ощупь, друг за дружкой они прошли по узкому коридору, спустились по лестнице и растерянно остановились в вестибюле. Здесь не было ни души, и спросить, как пройти в бар, было попросту не у кого. Тогда оба, не сговариваясь, прошли в одну сторону, они уперлись в закрытую дверь, вернулись обратно, нашли какие-то несвежие ступеньки вниз и неожиданно оказались в баре. Стенка с гнездами для бутылок, несколько столиков, стойка…
Бар был совершенно мертв.
Не было здесь ни бутылок, ни стаканов, ни стульев у столиков, не горели призывно и соблазняюще огни. В сумрачном, пыльном помещении царил все тот же сыроватый запах, который Пафнутьев почувствовал в номере.
— Павел Николаевич, — церемонно заговорил Халандовский, — не кажется ли вам, что выпить здесь будет несколько затруднительно?
— Даже невозможно.
Продолжая блуждать по гостинице, Пафнутьев и Халандовский оказались в столовой. Покрытые скатертями столы стояли вдоль стены, но, коснувшись невзначай одного из них, Пафнутьев озадачился — скатерть была влажной, ее постелили не более часа назад.
— Здесь нас будут кормить? — спросил Халандовский.
— Думаешь, будут?
— Знаешь, я засомневался.
За перегородкой они обнаружили проход на кухню. Плиты были холодны, кастрюли и сковородки свалены в углу, какой-то многодневной безжизненностью дохнуло от этого полутемного помещения.
— А вы не ждали нас, а мы приперлися, — пропел Халандовский вполголоса.
— Чего же ты хотел, Аркаша… Пригнали стадо. Главное — не допустить падежа, не потому, что скотину жалко, падеж скота — это убытки. Все нормально, все так и должно быть.
— После всего увиденного, Паша, мое желание выпить не просто окрепло, оно сделалось нестерпимым.
