На набережной было не слишком многолюдно: все-таки весна, только самые нетерпеливые приехали в апрельский Аласио. Но киоски и всевозможные забегаловки уже открылись, столики были выставлены прямо под открытым небом, они еще пустовали, однако по всему было видно, что через месяц здесь будет шуметь другая жизнь, веселая и соблазнительная. А сейчас только пахомовские красавицы сиротливо прохаживались под фонарями, пытаясь скромными своими прелестями привлечь внимание недоверчивых итальянцев. Больше половины группы остались на берегах Лаго Маджоре, за ними Массимо, видимо, поедет вне программы. В конце набережной шло какое-то строительство, в свете фар работал маленький ковшовый экскаватор, маленький бульдозер разравнивал серый влажный песок, холодное еще море шумело в темноте, словно ворочалось там и вздыхало какое-то существо, выползшее из глубин.
Проходя мимо очередной кафешки, Пафнутьев с Худолеем увидели там все свое руководство — за одним столиком сидели Пахомова, Сысцов, Пияшев и, конечно, Массимо. Большого веселья в компании Пафнутьев не заметил, но на столе стояла большая оплетенная бутылка кьянти, позы у всех были расслаблены, из чего можно было заключить, что разговор идет спокойный, рассудительный.
Значит, выяснение отношений отложено до возвращения. А сейчас надо было пристраивать девочек — не катать же их даром. Они должны еще отработать дорогу, питание, гостиницу, какой бы затрапезной она ни была.
Помимо пафнутьевской банды, в поездке случайно оказались какие-то две пенсионерки, которые только и делали, что путешествовали по белу свету, а потом месяцами рассказывали об этом соседкам-домоседкам. Был еще какой-то потный бизнесмен с женой, молодая пара, помешанная на Италии, хмурый одинокий старик, непонятно как оказавшийся в этой странной компании.
Когда Пафнутьев с Худолеем подсели за один столик к Шаланде и Халандовскому, в этом не было ничего подозрительного — в поездках люди знакомятся охотно, отношения завязываются самые дружеские, а иногда и надолго. Как бы сам собой из воздуха сгустился официант, оказавшийся на удивление сообразительным — когда ему на чистом русском языке сказали, что требуется большая бутылка кьянти, Халадовский даже показал руками, какого именно размера и формы требуется бутылка, парень все сразу понял и не стал даже дослушивать бестолковые объяснения. И ужин продолжался под ясными итальянскими звездами, под деликатный шум Лигурийского залива.
В эту ночь Шаланда спал плохо. Его тяжелое неповоротливое тело маялось и страдало. Кровать под ним не просто поскрипывала и постанывала, нет, казалось, что с каждым его движением в ней, в кровати, что-то обрывалось, надламывалось, выходило из гнезд и это зыбкое сооружение каждую секунду могло рухнуть и рассыпаться. Хотя жена спала сладко, тихонько посапывала, и по всему было видно, что красное вино кьянти ей на пользу. Организм жены впитал кьянти охотно и быстро, будто истосковался по вину, заждался и вот наконец набросился, утолил жажду и уснул сном глубоким и даже целебным.
Шаланда осторожно поднялся, ступая по полу большими своими горячими ступнями, прошел к окну и долго всматривался в темноту. Окно выходило в темный двор, но и сюда доносились голоса, гудки машин, музыка — на набережной продолжалась жизнь. Звуки были слабые, чуть слышные, но они пробивали темноту и будоражили сердце Шаланды. Иногда по темным стенам домов, окружающих гостиницу, проносились сполохи не то прожекторов, не то фейерверка. Жизнь чужая, но привлекательная позвала Шаланду, и он откликнулся. Одевшись, он постоял в темноте номера, прикидывая, правильно ли поступает, но, увидев в окно, как по темным стенам соседних домов опять скользнули радужные блики, решился.
Сумрачный коридор был пуст. Когда Шаланда проходил к лестнице, он слышал женский хохот, сдержанный мужской говор. По каким-то неуловимым признакам понял, что женщины смеялись по-русски, мужчины бормотали срамные свои слова и неприличные предложения на чужом языке. Дух блуда незримо витал в полумраке этой затемненной, как перед бомбежкой, гостиницы.
На набережной было не так шумно, как час назад, но так же светло и празднично. Некоторые забегаловки закрылись, но были и действующие, официанты исправно стояли у барных стоек в ожидании поздних посетителей. Шаланда, не торопясь, прошел до конца набережной, до того места, где еще час назад работал маленький, почти игрушечный бульдозер, выравнивая после строителей пляжный песок, теперь здесь была тишина, хотя фонари горели, и в их свете хорошо были видны набегающие волны.
Шаланда полюбовался вспыхивающим где-то на невидимой скале маяком и медленно двинулся обратно. Возле забегаловки, которая понравилась ему цветом столиков — они были красные, он присел, а когда подошел официант, сделал заказ на итальянском языке, который он освоил уже вполне достаточно, чтобы здесь жить долго и счастливо.
— Кьянти, — сказал он.
