— Да, — кивнул Шумаков, — я вас понимаю. С этими томами надо обращаться осторожнее. В них столько пыли, столько пыли, что она становится взрывоопасной. Знаете, это как в шахтах, где темно, сыро и ничего не видно… Так вот, есть шахты, которым присвоена специальная категория — опасные по пыли.
— Там темно и сыро? — Пафнутьев кивнул на тома уголовного дела.
— Да, там темно и сыро. Впрочем, сырость можно назвать мокрухой. В наших с вами кругах чаще употребляется именно это слово. Я немного занимался этим делом… И знаю, о чем говорю.
— Этот человек… Я имею в виду Лубовского… Надежда русской демократии?
— Конечно! — воскликнул Шумаков. — Он содержит партии, фонды, у него своя пресса… Вы читаете утреннюю газету и даже не догадываетесь, кто ее владелец, кто именно в это утро пудрит вам мозги, кто в этот вечер учит вас жить. Его принимает не только наш, не менее охотно с ним беседует и тот президент.
— Заокеанский? — ужаснулся Пафнутьев.
— На той стороне Атлантики, — осторожно поправил Шумаков.
— Надо же!
— Скажу больше… Мне известен случай, когда заокеанский, как вы выражаетесь, звонил нашему и справлялся о здоровье Лубовского, о его делах и успехах. — Шумаков постучал указательным пальцем по стопке уголовного дела, чтобы у Пафнутьева не осталось никаких сомнений, о ком идет речь.
— Надо же! — повторил Пафнутьев. — Простите, Игорь Александрович… Вы говорили о темноте и сырости… Если я правильно понял, это дело не просто безнадежное, а… опасное?
— Да, так можно сказать.
— Мне кто-то говорил, что мой предшественник, который оказался слишком уж азартным… Попросту исчез! Это правда?
— Исчез, — кивнул Шумаков, как бы что-то преодолевая в себе, будто Пафнутьев затронул тему, о которой здесь говорить не принято, его вопрос прозвучал дурным тоном.
— Но человек не может вот так просто исчезнуть!
— Почему? — Шумаков пожал плечами, будто услышал слова не просто наивные, а даже глуповатые. — Очень даже может. В России каждый год исчезают около тридцати тысяч человек, вам это известно?
— Но некоторые потом находятся? Сбежавшие мужья, отбившиеся дети, загулявшие девочки…
— О! Павел Николаевич! Не надо! — Шумаков махнул рукой. — Их так немного, так немного, что на общей статистике ни нагулявшиеся мужики, ни образумившиеся красотки не отражаются.
— Уж не инопланетяне ли их похищают? — Пафнутьев старательно сделал серьезное лицо.
— Нет, Павел Николаевич! Смею вас заверить — нет, — твердо повторил Шумаков и поднялся — легкий, в светлом просторном костюме, изящный и уверенный в себе. — Павел Николаевич, а почему бы нам не пообедать вместе? Здесь неплохая столовка. Покажу, познакомлю. А?
— Вроде рановато. — Пафнутьев посмотрел на часы.
— А я зайду за вами, когда будет в самый раз… Часа через три, а?
— Можно, — согласился Пафнутьев. — Вы сказали, что в этом деле исчез не только мой предшественник?
— Да, там есть несколько странных моментов. Но что делать, Павел Николаевич… У каждого преступника свой почерк, свои методы решения проблем… Каждый проявляет творческую жилку по-своему. Разве нет?
— Вы имеете в виду Лубовского? — Пафнутьев не любил недоговоренностей.
— Ну зачем же так, Павел Николаевич! — рассмеялся Шумаков. — Я говорил вообще. А что касается Лубовского… Он талантливый человек, и у него действительно есть свой почерк.
— Талантливый вор?
— Можно и так сказать, почему нет? Уж если эти тома написаны, значит, за ними что-то стоит.
— По-настоящему талантливых воров мы не знаем. Их никто не знает. Все эти кровавые знаменитости, о которых захлебывается наша пресса… Это бесталанные преступники, засветившиеся, обнаружившие себя. Хороший вор должен быть не только непойманным, но и неузнанным.
— Смотря сколько украсть, Павел Николаевич! — опять рассмеялся Шумаков. — Некоторые берут столько, что быть неузнанным уже невозможно. Если их деньги сопоставимы с государственным бюджетом… Им уже не спрятаться.
— А что, — озадаченно проговорил Пафнутьев. — С этим трудно не согласиться.
Столовая действительно оказалась неплохой — тоже маленькой, на четыре-пять столиков, с белыми скатерками, прозрачными шторками и небольшим баром, конечно, безалкогольным. На первое дали суп с фрикадельками, на второе неплохую котлету с пюре, на третье, естественно, компот.
Шумаков был молчалив, весь погружен в потребление пищи, на Пафнутьева поглядывал изредка, но остро, как бы примериваясь, приглядываясь, пристреливаясь.
— Как обед? — спросил он.
— Прекрасно! — искренне ответил Пафнутьев.
— Бывает и лучше.
— Лучше этого?!
— Бывает харчо, отбивная, нечасто, но бывает пиво, правда, в маленьких бутылках. Так что советую заходить почаще… Хотя вряд ли тебе, Павел Николаевич, это удастся. — Шумаков нашел приемлемую форму обращения — хотя и на «ты», но по имени-отчеству. Это было вполне приемлемо для застолья.
— Почему? — спросил Пафнутьев.
— Та гора томов, которую я видел в твоем кабинете, предполагает командировки.
— Много придется ездить?
— Сколько захочешь. От Москвы до самых до окраин.
