— Нет? — Он взял ее руку, левую, лежавшую на столе. Серебро с бирюзой богато сверкали на ее изящном запястье. Они любили индийские драгоценности. Они улыбались друг другу в неустойчивом свете свечей в большом круглом зале, который вращался на рельсовых направляющих, медленно, круг, и снова круг, над городом завтрашнего дня сегодня.
Добрый старый Док. Она знала каждую шишку, каждую вмятинку на его выпуклом черепе, каждую веснушку на его загорелой макушке, каждую отдельную морщинку на той карте почти пятидесяти лет, которую они договорились называть — совместно — лицом доктора Сарвиса. Она понимала его томление очень хорошо. Она помогала ему всем, чем могла.
Они пошли домой, в дом Дока — старое величественное здание знаменитого архитектора Ф. Л. Райта у подножия холмов. Док пошел наверх. Она положила стопку кассет (своих собственных) на вращающийся столик с квадрофоническим магнитофоном (его). Из четырех усилителей полился тяжелый бит, биение электронного пульса, стилизованные голоса четырех молодых дегенератов объединились в песне: какая-то группа — Конки, Скарабеи, Злобные Покойники, Зеленая Ветка — зашибающая миллиона два в год.
Док спустился к ней в халате. — опять ты играешь эту чертову имитацию негритянской музыки?
— Она мне нравится.
— Эта музыка рабов?
— Некоторым людям она нравится.
— Кому?
— Всем моим знакомым, кроме тебя.
— Вредно для растений, ты знаешь. Убивает герани.
— О, Господи. Ну, ладно, — она простонала и сменила программу.
Они пошли спать. Снизу доносилась сдержанная, благородная светская и меланхолическая музыка Моцарта.
— Ты уже слишком взрослая для этого шума, — говорил он. — Этих мелодий для несовершеннолетних. Этой музыкальной жвачки. Ты уже совсем взрослая девочка.
— А я ее люблю.
— Вот я уйду утром на работу, и тогда — пожалуйста, ладно? Можешь играть ее хоть целый день, если хочешь, ладно?
— Это твой дом, Док.
— И твой тоже. Но мы должны считаться с домашними растениями.
Через застекленную створчатую дверь спальни, открытую на веранду второго этажа, они видели вдали, на расстоянии нескольких миль, зарево большого города. Аэропланы, неслышимые на таком расстоянии, снижались медленными, беззвучными кругами в его сиянии, как ночные бабочки, летящие на огонь. Высокие лучи прожекторов пронизывали бархат ночного неба, прощупывая облака.
Он обнял ее; она сонно пошевелилась в его руках, ожидая. Они занялись любовью, и это отняло довольно много времени.
— Когда-то делал это всю ночь напролет, — сказал Док, — а теперь требуется вся ночь, чтобы сделать это.
— Ты медленно запрягаешь, — сказала она. — Но всегда добираешься, куда нужно.
Некоторое время они отдыхали. — Как насчет путешествия по реке? — спросил он.
— Ты обещаешь его вот уж несколько месяцев.
— Теперь я серьезно.
— Когда?
— Очень скоро.
— Почему ты об этом вспомнил?
— Я слышу зов реки.
— Это унитаз, — сказала она. — Опять клапан заело.
Она была еще и отличным ходоком, эта девчонка. В сапогах с ушками, армейской рубашке, плотных шортах и рейнджерской шляпе с полями, она отправлялась одна и шагала по горам, по единственному горному хребту Альбукерка — розовым Сандиа, или предпринимала долгие прогулки пешком по вулканам к западу от города. У нее не было машины, на своем велосипеде с десятью скоростями она иной раз без устали жала на педали все пятьдесят миль до самого Санта Фе, с рюкзаком на узкой спине, а оттуда — вверх к настоящим горам — Сангре де Кристо (Кровь Христова). Доехав до конца мощеной дороги, она шла дальше пешком, подымалась на вершины — Лысую, Тручас, Коренную — ночуя в палатке по две-три ночи подряд в полном одиночестве. Бывало, черный медведь бродил вокруг, обнюхивая ее утлую палатку, а невдалеке завывали горные львы.
Она искала. Она охотилась. Она спешила на гребень хребта в ожидании видения, и потом снова спешила туда же, и спустя некоторое время Бог явился ей в образе жареного голубя на большом плоском блюде с белыми бумажными ботиночками на ножках.
Док продолжал таинственно говорить что-то о реке. О Большом Каньоне. О месте, именуемом Лиз Ферри и о речном гиде по имени Редкий Г. Смит.
— Когда угодно, — сказала она.
Тем временем они продолжали резать, поджигать, валить, уродовать и обезображивать рекламные щиты.
