Народу в полку было маловато: все на войне. Но нестроевые чины показывали отличную выправку. Как же они с такой выправкой прошляпили агитаторов? Сыщик с жандармом переглянулись, думая об одном.
Ячневский вызвал тех, кто был в подвергшемся нападению карауле. Люди повторили примерно одно и то же. Шесть или семь человек налетели неожиданно и действовали крайне дерзко. Показали револьверы и ножи. Когда свалили с ног поручика, сразу все и кончилось… Никто из солдат не успел применить оружие. Винтовки у них отобрали, заперли в камере и велели помалкивать.
Еще все подтвердили, что налетчики избегали лишней жестокости. Офицера стукнули аккуратно, а рядовых вообще пальцем не тронули. Фельдфебелю, правда, подбили глаз за то, что не хотел отдавать кобуру с наганом. Ну так это за дело…
Вспомнить приметы никто не смог. Похожи на солдат срочной службы. Один повыше других, он смахивал на матроса. Главный, к которому обратились как к Кольке-куну, наружности самой заурядной. Борода с проседью, да на макушке много седины. Глаза внимательные, спокойные. Голос негромкий, но внушительный — никому и в голову не пришло возразить.
На вопрос, что за агитатора пришли выручать, караульные ответили более обстоятельно. И пересказали все те слова, что Ячневский воспроизвел у Трепова. Дядька был постарше других, но той же солдатской породы. Может, из запасных… Однако говорил убежденно и многих в полку смутил. Три дня говорил! И никто из новочеркасцев его не выдал. Лишь на четвертый день смутьян попался на глаза полковнику и был нехотя, по его приказу, арестован.
Как же налетчики проникли на охраняемую территорию, спросил Лыков. А потом спокойно вышли вместе с арестантом? Да через калитку, что позади гауптвахты, пояснили караульные. Лыков с Герасимовым отправились смотреть на эту калитку. Ну, дверь в заборе, перед ней часовой. Выходит, злодеев впустили?
Ячневский приказал привести того самого часового, который нарушил устав. Он сидел в одиночной камере. Явился детина ростом с каланчу.
— Как же ты их впустил? — задал вопрос сыщик.
— А подошел он и попросил.
— Кто «он»?
— А главный у них, с седой бородой.
— Колька-кун?
— Может, и так. Он не представился.
— А что значит попросил? О чем?
Детина наморщил лоб:
— Эта… Сказал, что товарищ там у них. Хороший, будто, человек. А сидит в темнице.
— И что?
— Эта… Ты, говорит, дай нам его вывести. Обещаю, говорит, что ни капли крови не прольем, все аккуратно сделаем.
— И ты дал?
Часовой понурился.
— Эта… Товарища они выручали. Праведное дело, значит, делали.
— А присяга? Ты же перед иконой присягал!
Детина поднял наивные голубые глаза и пояснил:
— Смутил меня тот человек, ваше высокоблагородие. Сказал: ты мужик, и я мужик. А баре нас лбами сталкивают. Что мы с тобой делить будем? Ты, говорит, землю пахал? Пахал, отвечаю. Вот, а они нет. Соху не сумеют наладить. И чего стоит твоя присяга? Кто тебе ближе, мужики или господа-белоручки?
Подполковник Герасимов сердито прикрикнул:
— Ты ври, да не заговаривайся! Нарушил присягу, нарушил устав караульной службы, теперь оправдаться хочешь?
Часовой обиделся:
— Я как есть говорю, чистую правду.
— А если правду, то быть тебе, дураку, в дисциплинарном батальоне.
— Раз провинился, значит, надо ответ держать, — с достоинством ответил парень.
Тут вмешался Лыков:
— Продолжай. Вот ты поговорил со старшим и пропустил их в калитку. Сам снаружи остался, на посту?
— А как же! Разве я могу пост покинуть? — удивился часовой.
Герасимов прыснул в кулак, но сыщик продолжил расспросы:
— Один остался?
— Не, со мной ихний парень стоял.
— Что за парень?
— Мишкой звать. Тоже из наших, из крестьян. Про японский плен рассказывал, пока остальные свое дело лебастрили. У него еще рука не сгибается после японской пули. Интересно про плен баял!
— Да он идиот… — прошептал на ухо сыщику жандарм. Тот отмахнулся:
— Мишка? А из какого он полка?
— Да они все из одного, который в плен попал.
— Пятого Восточно-Сибирского?
— Может и так, ваше высокоблагородие.
— Что, вы там стояли и лясы точили? Пока твоих товарищей по караулу мутузили…
Парень опять обиделся:
— Пошто вы так говорите, ваше высокоблагородие? Грех это. Старший слово сдержал, никого они не потрепали. Я же знаю!
— А поручику голову зашибли — это что? Фельдфебелю по морде крякнули.
— То начальству, за сопротивление. А нас, мужиков, не тронули.
— Ну пусть. А потом они все вышли?
— Так точно. Зашли вшестером, а вышли, значит, всемером; Мишка восьмой был. Пожали мне руку, спасибо сказали да и двинули по улице.
— Руку пожали? — вскинулся подполковник.
— Так точно. Вежливые… А здорово они нас обклеили!
