Дамоклов меч навис и над Дурново. После отставки он тоже уехал за границу. Жил сначала в Париже, потом в Берлине, соблюдая полное инкогнито и за версту обходя российские посольства. Его охраняли люди Гартинга. Сам Петр Николаевич отделался испугом. Однако психопатка Леонтьева, дочь якутского вице-губернатора и эсеровская террористка, по ошибке застрелила в Интерлакене похожего на него парижского рантье. А когда Дурново вернулся в Петербург и поселился на частной квартире на Моховой, 27, жильцы дома устроили скандал. Они боялись такого соседства и требовали, чтобы страшный старик съехал! Пришлось МВД ставить у подъезда пост из городовых и агентов охранного отделения. А тут мстители добрались и до обычного фельдфебеля.
Вечером из сыскного вернулся Азвестопуло и принес тощую папку. В ней была всего одна бумага — протокол осмотра места происшествия. На словах Филиппов передал, что агентурное сообщение было скупым. Будто бы из Екатеринбурга приехали три человека с оружием, и не уголовные, а серединка на половинку. Тертые и злые, в любой момент готовые выстрелить. Главный — Колька-кун, имена двух других неизвестны. Где проживают, тоже неизвестно. Ищи-свищи…
Лыков рассказал помощнику про сожженного заживо фельдфебеля Быдреева. Сергей был поражен: такой азиатской жестокости он прежде не встречал.
— А точно Быдреев заколол тогда есаула? — спросил он. — Вы проверяли?
— Зачем? Что это меняет?
Сыщики взялись за дело. Лыков напряг свою агентуру, Азвестопуло давил на ПСП. Директор спрашивал о ходе дознания на каждом совещании, но не изводил глупыми придирками. Трусевич был человек опытный и понимал, что скоро только кошки родятся.
Между тем налетчики ограбили ломбард в Бабурином переулке и на следующий же день — почтово-телеграфную контору в Большой Кушелевке. При этом они убили почтаря и случайного прохожего. Алексей Николаевич бесился, но следа взять не мог. И тут ему помог случай.
Утром в приемную департамента явился человек с изувеченной рукой и попросил провести его к полковнику Лыкову. Курьер известил об этом коллежского советника. Тот спустился в вестибюль и увидел «японца» Чистякова.
— Михаил! Ты как тут оказался?
— Здравия желаю, Алексей Николаевич. Поговорить бы надо.
— Пойдем.
Они уселись в кабинете сыщика, и хозяин спросил:
— Миша, а ты не в розыске? Последнее, что я о тебе слышал, это про санитарную дружину на Пресне.
— Так точно, Алексей Николаевич. Было дело. Как взяли семеновцы Пресню, меня сразу в каталажку. Полгода держали, а летом отпустили.
— За отсутствием состава преступления?
— Ага. Я же только раненым помогал. И то с одной-то рукой не больно поможешь.
— Выходит, ты сейчас живешь легально, под своим именем?
— Ага.
— Чем занят? Пенсия тебе какая-нибудь за увечье полагается?
— Как раз хлопочу, хожу в Военное министерство и в Александровский комитет о раненых.
— Содействие нужно?
Чистяков понурился:
— Бог с ним, с содействием. Я к вам по другому делу пришел.
— Говори.
— Колька-кун мне тут встретился…
— Где? Когда? — сыщик чуть не вцепился в «японца».
— В Строгановском саду, второго дня.
— А ты знаешь, что он натворил?
— Знаю, Алексей Николаевич, потому и пришел. Фельдфебеля он спалил живьем, который будто бы Ивана Сажина штыком заколол.
— Верно, — удивился сыщик. — А ты как узнал? В газетах об этом случае писать запретили.
— Колька сам мне рассказал, хвалился.
— Хвалился? Он этим упивается, сволочь?
Чистяков прижал к боку искалеченную руку и грустно посмотрел на сыщика:
— Алексей Николаевич, Колька с ума сошел. Я, как его послушал, сразу понял: он теперь безумный человек. А ведь раньше был нашим командиром! Мы же за ним, как за атаманом, горы хотели свернуть за-ради народного счастья. И вот как обернулось.
— Они уже и тут столько народу перебили! На Боткинской троих, в Большой Кушелевке еще двоих. Не сумасшедший твой атаман, а маньяк-убийца. Надо его, как бешеную собаку…
Тут Лыков осекся. Вспомнил глухой голос Куницына, как тот рассказывал о своих умерших от голода родителях. И Чистяков сразу его понял. Он вскочил и закричал:
— Был, был такой! Да весь вышел! Алексей Николаич, это теперь совсем другой человек. Изверг! Я с ним поговорил, отошел, чувствую — сам весь дрожу, будто в лихорадке малярийной. Не знаю, что делать, однако не должен он так дальше… За ним людская кровь как ручей течет. Пятерых убил? А знаете, сколько людей Колька на Урале прикончил? Говорит, что больше взвода! Все за Сажина мстит да за горькую народную долю. Почему из-за этого надо людей стрелять?
— Так. — Лыков сжал кулаки и откинулся на спинку стула. — Давай оба успокоимся.
— Давайте, — согласился Чистяков. — Но… Что делать-то?
— Как мне его найти?
— Не знаю.
— Вы разве не договорились о встрече?
— Перепугался я, Алексей Николаевич. Какая встреча? Ноги унес, и слава Богу. Потом думал-думал… Куда пойти? Вспомнил об вас.
И повторил, глядя на сыщика, как прихожанин на батюшку:
— Что делать-то?
— Искать. Найти и убить.
— Убить? — ахнул калека.
— А ты что предлагаешь? В психиатрическую лечебницу запереть? А он возьмет да сбежит. Снова будет людей жечь.
Чистяков покивал:
