– Я тебя один возьму, молокос! И попробуй только выстрелить в меня,
заявил он.
Он уверенным шагом шёл к дому, огромный и мощный, как киношный терминатор. В том, что он скрутит Ваню, можно было не сомневаться.
Он мог унизить Ваню. Я не могла этого допустить.
Я выхватила «беретту» и крикнула:
– Если ты войдёшь в дом, я застрелюсь.
Омоновец бросил со смешком:
– Не морочь мне голову.
Я выстрелила себе в ногу. Омоновец остановился, как вкопанный. Меня окружили родители. Рана была вроде несерьёзная, я попала себе в бедро, но кровь текла из меня ручьём. Жгут не помогал.
Игорь Савичев вызвал «скорую». Но Александр Сергеевич сказал, что «скорая» может не успеть. Кажется, перебита артерия.
– Можно мне взглянуть? – спросил командир ОМОНа.
Его пустили ко мне. Едва взглянув на рану, он заорал своим:
– Двое с носилками сюда, бегом! Бегом!!
Пока его архаровцы бежали, говорил мне с отчаянием в голосе:
– Ну, что ж ты! Ну, как так можно! Ну, такого у меня ещё не было! Я поеду очень быстро, ты потерпи. Я повезу один, чтобы твой кавалер ничего не боялся. А ты сама сжимай руками, сама! Руки сильнее жгута.
Как же он мчался на своём автобусе! Ваня помогал мне. Его пустили в автобус, даже не обыскав. «Стечкин» был при нём
Клава то теряла сознание, то снова приходила в себя. Я сжимал ей рану, но кровь все равно текла. Лицо её белело на глазах. Я выл и просил командира гнать ещё быстреё. Он с кем-то говорил в свою трубу, потом сказал, что в больнице всё готово.
Нас ждали с каталкой во дворе. Клаву увезли в операционную. Командир предложил мне сигарету. Я протянул ему «стечкина», хотя знал, что за нами, не отставая, неслась «копейка» Пряхина.
Неугомонный мент был где-то рядом.
Но командир тоже не мог не видеть «копейку».
– Подержи пока при себе, – сказал он, посматривая по сторонам.
Он тоже чувствовал, что Пряхин рядом.
В этот момент мне было всё равно. Я молился. Я просил бога не забирать у
меня Клаву, хотя не верю в бога.
Из приемного покоя вышла медсестра.
– Не хватает крови. Нужна первая группа, резус положительный.
Чёрт, я не мог ничем помочь, у меня вторая группа!
– У меня первая группа, – сказал командир.
Он ушёл с сестрой. Я сидел на скамейке, под кустами сирени. Где же
Пряхин? Сейчас, когда омоновец ушёл сдавать свою кровь, я почему-то мог подумать о Пряхине.
– Ванёк! – позвал меня его голос из кустов.
– А, ты здесь! – отозвался я.
– Здание больницы типовое, тут есть подвальный этаж, там можно поговорить, – сказал Пряхин.
Он, наверно, даже предположить не мог, что я ехал в одном автобусе с командиром ОМОНа, а потом сидел с ним рядом, не сдав ему сдавал оружие.
– Пошли, – ответил я.
Мы вошли в приёмный покой. Старик-вахтёр пытался остановить нас, но мы молча прошли мимо. Мы спустились по лестнице на этаж ниже. Здесь были кабинеты: физиотерапевтический, гастрологический, онкологический… Это было обычное бомбоубежище, приспособленное для нужд больницы.
Пряхин закрыл тяжелую металлическую дверь на засов.
Мы остались один на один. Пряхин достал из подмышки короткоствольный автомат.
– Ну, вот и всё, – довольно ухмыляясь, сказал он.
– Всё для кого? – спросил я, припоминая, снят или не снят предохранитель у «стечкина».
– Я настиг тебя здесь, и ты оказал мне ожесточённое сопротивление. Ты отобрал у меня автомат и даже выстрелил в меня. Но я снова отобрал, и мой выстрел оказался точнее.
– Как мне лучше встать? – спросил я.
Пряхин усмехнулся:
– Мне без разницы, хоть раком.
– Хорошо, – согласился я, – встану раком.
Я повернулся спиной на полторы секунды. Этого достаточно, чтобы сунуть руку за пазуху, направить ствол «стечкина», куда надо, и нажать на курок.
Пуля «стечкина» убивает на расстоянии 200 метров, а тут было метра два.
Я попал Пряхину точно в грудь, он свалился без сознания с тяжёлой контузией на почве сильнейшего болевого шока. Грамотный мент – не всегда грамотный солдат. И на этот раз не повезло менту. Повезло мне, солдату.
