В газетах Бутча Кэссиди называли реликтом, пережитком прошлого века. В одной статье говорилось, что они с Сандэнсом снова отправились в Южную Америку, и вскоре журналисты, судя по всему, решили, что так и есть. Его фотографии по-прежнему висели на станциях, в почтовых отделениях и в магазинах, но со временем люди перестали их замечать. Он держался замкнуто, ни с кем не общался, отращивал волосы и бороду, пока не стал походить на золотоискателя, и все время переезжал с места на место – если не считать первых нескольких месяцев после побега, которые он провел близ Уинд-Ривер[38].
Боль его оставалась острой, неотступной, но еще к ней примешивалась сладость, потому что все это было на самом деле. Эта боль напоминала о самом настоящем из всего, что выпало на его долю. Он не верил до конца, что с ним это вообще произошло, что ему действительно довелось прожить то пусть короткое, но поистине блаженное время, когда он так полно любил и его тоже любили. Эти воспоминания держали его на плаву.
В половине восьмого Бутч аккуратно развернул газету, как делал каждое утро, и разложил листы по порядку, от самого интересного раздела к самому неинтересному. Ему нравилась утренняя толкотня в кафе, хотя он никогда не бывал дважды в одном и том же месте, даже если оно приходилось ему по душе.
В начале раздела «Общество» он обнаружил восторженную рецензию на недавний концерт Джейн в «Солтере». Он вырос в краю, где о высшем обществе можно было прочесть лишь в книгах, и оттого эта страница его буквально пленяла. Все заметки здесь повествовали о праздниках, местах, людях, которые, как ему казалось, жили в совершенно ином мире.
В разделе «Общество» не обсуждались ни погибшие посевы, ни дела церкви и государства. Единственные лошади, о которых здесь вспоминали, обладали благороднейшей родословной и, казалось, вели свой род от самого Джорджа Вашингтона или какого-нибудь французского короля. При мысли об этом он всякий раз улыбался и думал о Бетти. Может, среди ее предков и затесался какой-то благородный скакун, а может, несчастная кобылка просто не понимала, что ей не положено выигрывать.
Его Джейн привычно сравнивали с Дженни Линд, правда, сегодняшний критик отдавал предпочтение Джейн Туссейнт и ее «менее жеманному стилю».
Больше всего Бутчу понравился такой абзац: «Много лет назад я слышал мисс Туссейнт в Карнеги-холле и нахожу, что с годами ее великолепный голос стал еще более незаурядным, однако наибольшее впечатление на меня произвела глубокая чувственность и музыкальная выразительность ее пения. Скромный соловей превратился в певицу высшей пробы, а песня “Ох, плачь же, плачь же” в исполнении Джейн Туссейнт растрогала меня до слез».
Ее пение всегда трогало его до слез. С самого первого раза.
Он прочел статью несколько раз, испытывая такую гордость за Джейн, что у него увлажнились глаза. Он отложил газету, решив высморкаться и еще раз перечитать заметку. Газета пролежала в кафе уже несколько дней, и кто-то успел капнуть на нее джемом. Аккуратно, помогая себе ногтем большого пальца, Бутч вырвал статью из газетного листа. Он не знал, что станет с ней делать, но пока не готов был с ней расстаться. Сложив листок вчетверо, он сунул его в свою записную книжицу.
Он оставил на столе несколько монет – более чем достаточную плату за завтрак и газету, которую до него прочла не одна пара глаз. Часть монет предназначалась старику, который принес ему тарелку и подливал кофе. Бутч встал, собравшись уйти, и в последний раз оглядел стол, проверяя, все ли забрал.
Дыра, которую он проделал в газетном листе, обрамляла набранный крупными буквами заголовок:
В ХОДЕ ПЕРЕСТРЕЛКИ В БОЛИВИИ ПОГИБЛИ
АМЕРИКАНСКИЕ БАНДИТЫ.
Он перелистнул страницу, опустился обратно на стул и принялся читать, не разбирая слов, словно во сне, словно вдруг вырвался из своего тела и парил над самим собой.
