Благодаря своей обостренной чувствительности, он ощущал взгляды, направленные на него, рассматривающие его со всех сторон. На него смотрели сзади, сбоку, а потом он заметил глаз, с сеткой красных прожилок, замутненный бесчестием, полный страха, ослепленный ложной праведностью, смотрящий ему прямо в лицо.
Когда его выводили из комнаты, он спросил охранника:
- Сэр, а кто за мной наблюдал?
- Помощник начальника тюрьмы, Рональд Гриздик. Ты что, его знаешь?
- Мне показалось, что свою роль наблюдателя он исполнял плохо.
- А ты сообразительнее, чем кажешься, - сказал охранник. - Но от работы все равно не отвертишься.
- Я готов делать все, что будет приказано.
- Те, что выходят из одиночки, всегда так говорят. - Охранник улыбнулся. - Насколько я знаю, никто и никогда раньше в одиночке не сидел столько, сколько ты. На три недели больше предыдущего рекорда! Разве что совершенно бесчувственный человек мог выдержать в этом каменном мешке столько дней и не чокнуться.
- А что еще оставалось делать? Только позабыть о всех своих чувствах.
- Не знаю, куда теперь тебя помещать. Ты разговариваешь, как человек образованный. Если бы у нас была библиотека, тебя бы можно определить туда.
- Дайте мне самую черную работу, Я хочу пройти все ступеньки.
- Знаешь что, Белински? Каждый раз, когда открываешь рот, крепко думай, о чем говоришь. Честно тебе скажу, что у меня есть к тебе какое-то уважение. Человек просидел в одиночке семь месяцев. Это что-нибудь да значит, хотя он и гнусный убийца. Убить пятерых маленьких девочек! Будто они какие-то мыши... Но семь месяцев одиночке... Хочешь, не хочешь зауважаешь. Но прежде чем чего-нибудь брякнешь, хорошенько подумай. И не строй из себя большого умника! Просто надейся, что доживешь до конца дня.
- Да, сэр, - сказал Белински.
- Ты начнешь работать в прачечной. Вместе с остальными из неисправимых.
- Да, сэр.
В прачечной их поджидал Рональд Гриздик, заместитель начальника тюрьмы; у него была лисья физиономия и пустые глаза. Его голос показался Белински знакомым.
- Не болтать, только работать, - сказал Гриздик. - Я знаю, что ты за тип, и я буду за тобой внимательно следить. Понял?
- Да, сэр.
- А как ты в сексуальном смысле? - Гриздик попытался смотреть прямо в глаза Белински. Но когда их взгляды встретились, глаза Гриздика затуманились, и он отвел их в сторону.
- Я думаю, нормально, - ответил Белински.
- А ты помнишь, что ты сделал с девочками? Расковырял им половые органы ножом?
- Это было давно и никогда не повторится, - сказал Белински осторожно. А про себя подумал, что теперь ему придется жить с чувством вины за несовершенное преступление.
- Ну, я имею в виду - кого ты предпочитаешь?
- Женщин. Но моя женщина там, на свободе, а я здесь. Вот и все.
- Понятно, - пробормотал Гриздик. - Ты когда-нибудь знал человека по имени Зирп?
- Нет.
- А человека по имени Гилпин?
- Нет, таких имен не припомню.
Рони Гриздик ухмыльнулся и подвел Чарльза Белински к огромному чану, наполненному грязной водой и серыми одеялами; над чаном поднимался пар.
- Тебе повезло. Тебе досталась эта штука. Вылавливаешь одеяла, одно за другим, после того как они проварились, выкручиваешь их, выжимаешь воду и развешиваешь.
- Понятно, сэр. - Белински взялся за длинную деревянную мешалку, похожую на весло; дерево совсем посерело, и от него отслаивались волокна.
Он мешал в котле, чувствуя, что все остальные заключенные в прачечной рассматривают и оценивают его. Но скоро его охватила невероятная усталость, затуманивавшая сознание. Однако руки его продолжали ворочать мешалкой в чане. Работа не останавливалась.
К Белински подошел обнаженный по пояс негр; могучие мускулы играли на широкой груди; лицо негра было изборождено шрамами, кожа блестела, словно он был изваян из отполированного черного дерева. Стоя совсем близко, он тихо сказал (в тюрьме Левенворт все заключенные говорили тихими голосами):
- Одеяла уже чистые. Их надо достать и выкрутить.
Белински чувствовал, что сейчас упадет. Семь месяцев в одиночке отняли у него все силы.
- Я сейчас упаду, - сказал он в пустоту.
- Если ты упадешь, тебя поднимут. Пинками.
Белински оперся на мешалку, собираясь с силами, которых, казалось, уже совсем не оставалось. Но он не должен упасть, и его не будут пинать ногами!
Прозвенел звонок.
- Перерыв на обед, - сказал негр, глядя на позеленевшее лицо Белински.
- Манна небесная, - пробормотал Белински, попытавшись улыбнуться и на мгновение закрывая глаза, чтобы произнести про себя молитву благодарения.
Он последовал за негром в огромную столовую, где тысячи людей выстроились в очереди к раздатчикам пищи, которых здесь называли "грабителями желудков". Заключенные, работавшие в прачечной, сели за отдельный стол, каждый на своем месте, в соответствии со своим номером. Рядом стоял охранник. Они ели похлебку с хлебом. Кто-то из сидевших за столом - Белински не видел, кто именно и был даже в некотором роде рад, что не видел, - бросил ему кусок хлеба. Он съел свой кусок и этот дополнительный, как волк пожирает кролика.
