— Тим говорил мне, что его лягнула лошадь и сломала ему руку. Это правда?
— Он и мне то же самое говорил.
— А что еще? — строго спросила она меня. — Как вы оказались в таком состоянии?
— Лошадь не рассчитала силы. — Я улыбнулся Урсуле. — Неуклюжее животное.
Она знала, что я хочу увильнуть от ответа, но в ее мире всегда присутствовала опасность получить пинка от лошади, и этого всегда старались избежать, так что возражений не последовало. Сложив фотографии в свою вместительную сумку, она выскользнула из машины и уверенно уехала на своей.
— Что дальше? — спросил Оливер.
— Бутылка скотча.
Он окинул меня суровым взором, потом сделал скидку на мое общее состояние и смягчился.
— Можете потерпеть, пока доберемся домой? — вздохнул он.
Тем же вечером я мало-помалу рассказал Оливеру все: и как Пен анализировала сокровища из приемной Кальдера, и о том, что болезни пациентов Кальдера вызывались лекарствами. Я сказал ему, что это Кальдер убил Яна Паргеттера, и сказал почему, и опять стал объяснять, как замысел сначала дискредитировать Сэнд-Кастла, потом купить и восстановить его репутацию следовал схеме с Индийским Шелком.
— Кроме Индийского Шелка должны быть и другие, о которых мы не слышали, — задумчиво сказал я. — Дисдэйл мог и не два, и не три раза предлагать купить безнадежных.
— Он отказался от своего предложения насчет Сэнд-Кастла в тот же вечер, когда умер Кальдер.
— Что точно он сказал? — спросил я.
— Он был очень расстроен. Сказал, что потерял самого близкого друга и что без Кальдера, который может совершить чудо, нет смысла покупать жеребца.
Я нахмурился.
— Вы думаете, это было правдой?
— Его расстройство? Да, разумеется.
— А вера в чудеса?
— Он говорил так, словно верил всей душой. Я подумал, что в конце концов Дисдэйл вполне мог быть невиновным, одураченным соучастником и не знать, что подоплекой его сделок была искусственно вызванная болезнь. Он так очевидно гордился в Аскоте своим знакомством с Великим Человеком; он мог быть подхалимом и глупцом, но не мерзавцем.
Под конец Оливер спросил, как я узнал насчет болезней, вызываемых лекарствами, и про убийство Яна Паргеттера, и я рассказал ему и про это, стараясь говорить по возможности суше. Он застыл, уставясь на меня и на мои повязки.
— Вам здорово повезло, что вы оказались в инвалидном кресле, а не в гробу, — сказал он. — Дьявольски повезло.
— Да.
Он плеснул мне еще бренди, к которому мы приступили после обеда.
Анестезия целительно разошлась по жилам.
— Я почти начинаю верить, — сказал Оливер, — что еще встречу здесь Новый год, что бы там ни было, пусть даже придется продать Сэнд-Кастла и прочее.
Я пригубил вновь наполненный стаканчик.
— Завтра попробуем составить план, как реабилитировать жеребца в глазах всего мира. Подобьем цифры, поглядим, какова примерная сумма общего ущерба, прикинем временную шкалу возмещения. Не могу обещать, поскольку последнее слово не за мной, но если банк в конце концов получит обратно все свои деньги, он скорее всего будет уступчивей насчет сроков.
— Спасибо вам, — сказал Оливер, пряча чувства под воинской сдержанностью.
— Честно говоря, — сказал я, — для нас полезнее выручить вас, чем разорить.
Он скупо усмехнулся.
— Банкир до последней капли крови.
Из-за того, что лестницы стали для меня непреодолимым препятствием, я спал на диване, на котором прикорнула в свой последний полдень Джинни, и мне снилась она. Она шла по тропинке навстречу мне, и лицо у нее было счастливое. Не то чтобы вещий сон, но я проснулся с острым чувством недавнего горя. Большую часть следующего дня я думал о ней, вместо того чтобы сосредоточиться на прибылях и убытках.
Вечером позвонила Урсула. В ее мощном голосе я услышал торжество и подспудное изумление.
— Вы не поверите, — сказала она, — но я уже нашла в Ньюмаркете три беговых конюшни, где он работал прошлым летом и осенью, и в каждом случае одна из лошадей болела!
Поверить мне ничего не стоило, и я спросил ее, чем болели лошади.
— У всех была кристаллурия. Это кристаллики...
— Я знаю, что это такое, — сказал я.
— И... Это совершенно неправдоподобно, но все три были из конюшен, которые в прошлом посылали лошадей к Кальдеру Джексону, и этих послали точно так же, и он тут же их вылечил. Двое тренеров сказали, что они на Кальдера молиться готовы, он многие годы лечит их лошадей.
— Работника звали Шон?
— Нет. Брет. Брет Вильямс. Все три раза одинаково.
Она продиктовала адреса конюшен, имена тренеров и сроки (приблизительные), когда Шон-Джейсон-Брет там работал.
— Вы просто чудо, — сказал я.
— У меня такое чувство, — ее энтузиазм несколько поутих, — что вы от меня именно это и ожидали услышать.
— Надеялся.
— Но причастны такие люди, не могу поверить.
— Поверьте.
— Но Кальдер... — запротестовала она. — Он не мог...
— Шон работал на Кальдера, — сказал я. — Все время. Постоянно.
Везде, куда бы он ни нанимался, он фабриковал пациентов для Кальдера.
Она так долго молчала, что я не выдержал.
— Урсула?
— Я здесь, — отозвалась она. — Вы хотите, чтобы я продолжала с фотографиями?
— Да, если можно. Найдите его.
