— То есть ты не возьмешься? — требовательно вопросил мой дядя.
— Нет. Возьмусь.
— Отлично. Не подведи меня. Я положил на тебя глаз, еще когда тебе было восемь.
Должно быть, на моем лице выразилось изумление.
— Ты рассказывал мне тогда, — объявил дядя, — сколько ты сэкономил и сколько у тебя будет, если ты вложишь сэкономленный в месяц фунт из четырех процентов по сложной процентной ставке на сорок лет, к каковому времени ты станешь очень старым. Я записал твои цифры, произвел подсчет, и ты оказался прав.
— Это же только формула, — сказал я.
— Ясное дело. Сейчас ты это сможешь подсчитать, если тебя разбудить среди ночи. Но в восемь лет?! Ты унаследовал дар, вот что. Тебя просто искалечило воспитание. — Он печально покачал головой. — Посмотри, как жил твой отец. Мой младший брат. Веселье, выпивка и ни одной мысли в голове, да и откуда, ведь он опоздал, когда раздавали мозги. Посмотри, как он потакал твоей матери, позволяя ей так рисковать деньгами. Посмотри на жизнь, которую он дал тебе. Одни удовольствия, не считаясь с ценой. Тогда я чуть не потерял веру в тебя. Думал, что с тобой все кончено. Но я знал, что дар у тебя есть, просто он спит, и если его растолкать, он проснется. И вот ты здесь, и я оказался прав.
Я намертво лишился дара речи.
— Мы пришли к соглашению, — сказал Генри. — Сегодня утром на заседании правления все единодушно признали, что пора следующему Эктрину занять свое законное место.
Я подумал о Джоне и о новом приливе ненависти, которую вызовет мое повышение. И медленно проговорил:
— Назначили бы вы меня директором, если бы меня звали Джо Смит?
Генри хладнокровно сказал:
— Может быть, не в этот именно раз. Но, уверяю вас, довольно скоро.
Вам, кроме всего прочего, почти тридцать три, а я стал членом правления в тридцать четыре.
— Благодарю вас, — сказал я.
— Не беспокойтесь, — сказал Генри, — вы это заслужили. — Он поднялся и церемонно пожал всем руки. — Ваше назначение официально состоится первого ноября, ровно через неделю. Тогда мы пригласим вас на краткое собеседование в зале заседаний, а потом на ленч.
Они оба должны были понимать, насколько глубоко я счастлив, и сами, казалось, были довольны. Аллилуйя, подумал я. Я сделал это. Я попал сюда...
Я начал честно.
Генри вышел вместе со мной к лифту, все еще улыбаясь.
— Они несколько месяцев не могли решиться, крутили то так, то эдак, — сказал он. — С тех пор как вы приняли мои дела, когда я заболел. И вот сегодня утром я рассказал им про ваши новости от мультипликатора. Кое-кто заявил, что это просто везение. Я объяснил им, что вам последнее время слишком часто везет, чтобы это было просто совпадением. Так что вы здесь.
— Не знаю, как благодарить вас...
— Это ваша заслуга.
— У Джона будет припадок.
— Вас его зависть не заденет.
— Просто мне это не нравится, — сказал я.
— А кому нравится? Глупый человек, он сам портит свою карьеру.
Генри самолично известил весь офис, и Джон, побледнев, на негнущихся ногах покинул комнату.
Неделей позже я неуверенно принял официальное назначение, а также приглашение на первый ленч и через несколько дней, как водится, привык к новому обществу и к более высокому уровню осведомленности. В отделах узнают о решениях, которые уже приняты; в обеденном зале узнают о решениях, которые будут приняты.
— Наше ежедневное совещание, — пояснил Генри. — Гораздо легче, когда каждый может просто сказать, что думает, и никто не подает докладных записок.
На обеде обычно присутствовали от десяти до пятнадцати директоров, хотя при крайней необходимости продолговатый овальный стол мог вместить двадцать три человека — весь личный состав. Люди то и дело исчезали к телефону и по делам. Сделки, покупка и продажа акций были первой необходимостью, еда — второй.
— По средам всегда подают барашка, — говорил Генри у буфета, выбирая себе пару постных котлет и гарнир. — Цыплята по вторникам, бифштекс по четвергам. — Генри никогда не ест жареного.
Каждый день в начале обеда подавался прозрачный бульон, в конце фрукты и сыр. Спиртное — по желанию, но желающих было немного. Тому не следует иметь дело с миллионами, кто усыпляет свои мозги, говорил Генри, попивая неизменную минеральную воду. Все это резко отличалось от доморощенных сэндвичей на моем столе.
В разоблачении «бумажных» компаний, которым банк ссужает деньги из пяти процентов, я не преуспел, и об этом дипломатично молчали, однако Вэл и Генри, как мне было известно, разделяли мою точку зрения, считая, что причиной доноса была злоба, а не факты.
Я провел несколько дней в большом помещении в тылу нашего этажа, где вершилась техническая часть банковских операций. Там на огромном пространстве (ковер на этот раз был серым) ряд за рядом громоздились длинные столы, поверхности которых ломились от телефонов, калькуляторов и компьютеров.
