— Вы родились с солнцем в душе, — сказала Джудит, ласково прикоснувшись к моей щеке, а Гордон кивнул и добавил:
— Он ни о чем не печалится и не знает скорби.
— Скорбь и печаль придут со временем, — сказала Пен, ничего в особенности не пророча. — Они приходят ко всем нам.
Утром после Рождества я отвез Джудит через Лондон в Хэмпстед, чтобы она положила цветы на мотилу матери.
— Я знаю, вы подумаете, что это неразумно, но я всегда езжу. Она умерла в «день подарков», когда мне было двенадцать. Только так я могу вспомнить ее... и почувствовать, что у меня вообще была мать. Я обычно езжу одна. Гордон считает, что я слишком сентиментальна, и не любит эти посещения.
— Ничего плохого в сентиментальности нет, — сказал я.
Как раз в Хэмпстеде я и жил, в верхнем этаже, снимая половину дома у своего друга. Я не был уверен, знает Джудит об этом или нет, и ничего не говорил, пока она не оставила розовые хризантемы на квадратной мраморной плите, лежащей вровень с дерном, и пообщалась немного с воспоминаниями, витающими здесь.
Когда мы медленно шли назад к железным воротам, я неопределенно сказал:
— Моя квартира всего в полумиле отсюда. Эта часть Лондона застроена особняками.
— Да?
— Угу.
Через несколько шагов она заговорила:
— Я знала, что вы живете где-то неподалеку. Если помните, вы не позволили нам отвезти вас из Аскота до самого дома. Вы сказали, что Хэмпстед слишком далеко.
— Так и есть.
— Не для сэра Галахада той звездной ночью.
Мы подошли к воротам и остановились, чтобы она могла оглянуться. Я был полон до краев и ее беспредельной близостью, и своим подавленным желанием; а она вдруг посмотрела мне прямо в глаза и произнесла:
— Гордон тоже знает, что вы здесь живете.
— А знает он, что я чувствую? — спросил я.
— Не знаю. Он не говорил.
Мне так хотелось пройти эти оставшиеся полмили: такой короткий путь для машины и как далеко он может завести... Мое тело горело... пульсировало от жажды... и я вдруг ощутил, что непроизвольно стискиваю зубы.
— О чем вы думаете? — спросила она.
— Ради Бога... черт возьми, вы прекрасно знаете, о чем я думаю... и мы сию же минуту возвращаемся в Клэфем.
Она вздохнула.
— Да. Наверное, мы должны вернуться.
— Что значит... наверное?
— Ну, я... — Она остановилась. — Я хотела сказать только, что мы должны. Простите... я просто... на минуту... почувствовала искушение.
— Как в Аскоте? — спросил я.
Она кивнула.
— Как в Аскоте.
— Только здесь и сейчас, — сказал я, — у нас есть место, и время, и возможность на что-нибудь решиться.
— Да.
— И что мы собираемся делать... Ничего. — Полувопрос, полуутверждение; полнейшая невозможность.
— Что мы мучаемся? — вдруг вспыхнула она. — Почему мы не можем просто завалиться в вашу кровать и провести приятный часок? Почему надо во все на свете впутывать эту чертову честь?
Мы прошли по дороге туда, где я оставил машину, и я поехал на юг, тщательно соблюдая ритуал остановки у светофора; на всем пути до Клэфема они таращили на меня круглые красные глаза.
— Было очень приятно, — сказала Джудит, когда мы подкатили к крыльцу ее дома.
— Мне тоже.
Мы вошли внутрь, точно расстались, и только когда я увидел, как улыбается ни о чем не подозревающий Гордон, я осознают, что не смог бы вернуться сюда, если бы все обернулось иначе.
В тот же день был обед, и Пен снова вынырнула из своих неотмеренных пилюль. Я рассказал про свой визит к Кальдеру. Пен, как можно было предвидеть, живо заинтересовалась и сказала, что она бы дорого дала, чтобы узнать, какой такой декокт был в холодильнике.
— Что такое декокт? — поинтересовалась Джудит.
— Отвар вещества в воде. Если вы распускаете вещество в спирте, это тинктура.
— Сколько надо прожить, чтоб во всем этом разобраться!
Пен рассмеялась.
— К вопросу о лекарствах: как насчет карминатива, анодина и вермифуга? Они так роскошно перекатываются на языке...
— А что они означают? — вмешался Гордон.
— Избавляет от газов, избавляет от боли, избавляет от глистов.
Гордон рассмеялся вместе со всеми.
— Давайте примем немного тинктуры виноградного анодина. — Он подлил вина в наши стаканы. — Вы серьезно верите, Тим, что Кальдер исцеляет лошадей прикосновением?
— Я уверен, что он в это верит, — задумчиво сказал я. — Не знаю, позволяет ли он наблюдать. И даже если позволит, что можно увидеть? Не думаю, что он говорит лошадям: «Вам нужно побольше спать и гулять на воздухе».
Джудит удивилась:
— Вы говорите так, будто хотели бы, чтоб это было правдой. Да ведь Гордон и Гарри воспитали вас как Фому неверующего!
— Кальдер производит впечатление, — сознался я. — И его поместье тоже. И гонорар, который он берет. Он не мог бы назначать такие высокие цены, если бы не получал реальных результатов.
— Он выписывает травы из-за границы? — спросила Пен.
— Я не спрашивал.
— Почему вы так думаете? — заинтересовался Гордон.
— Ну... — Пен подумала. — Кое-что из того, о чем упоминал Тим, довольно экзотические вещи. Желтокорень — иначе гидрастис, говорят, в прошлом им лечили практически все, что только может прийти в голову, но нынче он в основном используется в микроскопических дозах для глазных капель.
