Он не был застрахован против выхода из бизнеса из-за появления у его потомства врожденных аномалий.
Появился Оливер, неся на подносе две кухонные кружки, в которых был чай, не кофе. Он поставил поднос на стол и взглянул на мое лицо, но, похоже, его отчаяние уже трудно было усугубить.
— Итак, — сказал он, я не застрахован на случай владения здоровым сильным жеребцом, к которому никто не будет посылать своих кобыл.
— Не знаю.
— Да... Я уже вижу. — Он слегка вздрогнул. — Когда составлялся полис, шесть человек — я, двое ветеринаров, помимо самих страхователей, пытались учесть любую случайность... предохраниться от нее. Мы внесли туда все, что могло прийти в голову. — Он сглотнул. — Никто... никто и подумать не мог о целом поколении жеребят-уродцев.
— Верно, — сказал я.
— То есть заводчики по желанию обычно страхуют своих кобыл и жеребят, чтобы возместить взнос за жеребца, но не всегда — это дорого. А я... я заплатил громадные деньги... и одно-единственное... только одно, чего мы не могли предусмотреть... не могли представить... оно и случилось.
Полис, на мой взгляд, был чересчур детализирован. Можно было написать что-то вроде: «любой фактор, ведущий к тому, что конь не может быть использован в целях племенного разведения»; но, видимо, у страхователей не поднялась бы рука подписать бумагу, дающую возможность для разночтений и интерпретаций. В любом случае вред был причинен. Всеохватывающие полисы слишком часто не имеют в виду того, что в них написано, и никакая страховая компания не выплатит страховку, если сможет этого избежать.
Моя кожа стала липкой на ощупь. Три миллиона фунтов, принадлежащих банку, и два миллиона, собранных по подписке у частных лиц, завязаны были на лошадь, и если Оливер не сможет расплатиться, именно мы потеряем все.
Я рекомендовал эту ссуду. Генри ввязался в авантюру, Вэл и Гордон выразили желание, но именно мой доклад дал ход делу. Я мог предвидеть обстоятельства не больше, чем Оливер, но давило жуткое ощущение личной ответственности за беду.
— Что мне делать? — повторил он.
— С кобылами?
— Со всем вместе.
Я не смотрел на него. Несчастье, которое для банка означало потерю лица и глубокую прореху в прибылях, а для частных вкладчиков — болезненную финансовую неудачу, для Оливера Нолеса было тотальным крушением.
Если Сэнд-Кастл не сможет оправдать расходы; Оливер станет банкротом.
Его дело не было компанией с ограниченной ответственностью, а значит, он потеряет свой завод, своих лошадей, свой дом; все, чем владел. К нему, как и к моей матери, придут судебные исполнители, вынесут мебель, и все нажитое, и книги, и игрушки Джинни... Я мысленно встряхнулся и сказал:
— Во-первых, не надо суетиться. Сохраняйте спокойствие и никому не говорите того, что сказали мне. Дождитесь новых известий о жеребятах... с изъянами. Я проконсультируюсь с другими директорами «Эктрина», и посмотрим, можно ли будет потянуть время. В смысле... Я ничего не обещаю, но мы, наверное, попробуем приостановить выплату ссуды, пока не рассмотрим другие возможности.
Оливер растерялся.
— Какие возможности?
— Ну... скажем, новые анализы. К примеру, если первоначальный анализ семени Сэнд-Кастла был проведен небрежно, можно будет доказать, что его сперма всегда была в некотором смысле неполноценной, и тогда страховой полис вас прикроет. По крайней мере, есть хороший шанс.
Страхователи, подумалось мне, в этом случае предъявят иск той лаборатории, где первоначальные анализы были признаны безупречными, но это была проблема Оливера, а не моя. Главное, что он слегка приободрился и рассеянно отхлебнул чаю.
— А кобылы? — спросил он.
Я покачал головой.
— Вы должны честно сказать их владельцам, что Сэнд-Кастл непригоден к делу.
— И вернуть взносы, — уныло сказал он.
— Хм.
— Сегодня он покрыл двух, — вздохнул Оливер. — Я ни о чем не сказал Найджелу. Понимаете, это он занимается расписанием случек. Он большой специалист насчет кобыл, он знает, когда они восприимчивей всего. Я полагаюсь на его суждение, а сегодня утром он доложил мне, что две кобылы готовы для Сэнд-Кастла. Я просто кивнул. Чувствовал себя мерзко. Но ничего ему не сказал.
— И сколько еще осталось, э-э... непокрытых?
Он сверился со списком, слегка шевеля губами.
— Та, которая еще не ожеребилась, и... еще четыре.
Я оцепенел. Тридцать пять кобыл несли это семя.
— Кобылу, которая должна ожеребиться, — безжизненно произнес Оливер, — в прошлом году случили с Сэнд-Кастлом.
Я вытаращился на него.
— Вы хотите сказать... что один из его жеребят родится здесь?
— Да. — Он потер лицо рукой. — Со дня на день.
За дверью послышались шаги, и влетела Джинни с вопросительным: «Па?»
Тут же она заметила меня, и ее лицо осветилось.
— Привет! Ой, как здорово. Я и не знала, что вы приедете.
Я поднялся, чтобы тепло поприветствовать ее, как обычно, но она сразу почувствовала что-то не то.
— В чем дело? — Она посмотрела мне в глаза, перевела взгляд на отца. — Что произошло?
— Ничего, — сказал он.
— Папа, ты врешь. — Она вновь повернулась ко мне. — Объясните мне.
Я ведь вижу, случилось что-то плохое. Я больше не ребенок. Мне уже семнадцать.
