— Кто мы такие, — вспыхнул Бэркхардт, — кто ты такой, чтобы вмешиваться в это, — Ирма, ради бога не записывайте эту чепуху, — чтобы стоять здесь и выступать против всего курса национальной экономики? Кто уполномочил тебя охранять бюджет потребителей? Если эти глупцы хотят глубже и глубже залезать в долги, туда им и дорога, сынок! Не наше дело наставлять их. Совсем наоборот. Мы делаем деньги, давая им то, что они хотят. Если они хотят неограниченного личного кредита, они его получат.
— Именно такое ваше отношение, — ответил Палмер, — и поощряет их с каждым днем все глубже рыть себе яму. Каков сейчас долг мелких потребителей? Двести пятьдесят миллиардов? Где эти несчастные идиоты найдут такие деньги для выплаты, черт побери?
— Э, чепуха, — сказал Бэркхардт. — Вуди, если бы я не знал тебя — простите, Ирма, — я бы удивился, как ты вообще попал в банк.
— Банковское дело — такая же уважаемая профессия, как любая другая, — возразил Палмер. — Очень старинная профессия, кстати. Только одна — еще старше.
Гарри Элдер невесело рассмеялся.
— Регламент. Вернемся к нашим заботам, джентльмены. И между прочим, Вуди в известной степени прав. Если бы мы нашли способ уменьшить риск этого займа, я бы выступил за нею.
— Вот как? — Бэркхардт вскочил. — И ты тоже, Гарри? Вы пользуетесь любой возможностью увернуться от борьбы.
— Спокойнее, — пробормотал Элдер, — сядьте, Лэйн.
Лицо Бэркхардта покраснело. Его молочно-голубые глаза сузились.
— Зарубите себе на носу, вы оба, — выговорил он хриплым голосом; казалось, ему трудно дышать. — Если миллионы человеческих существ в нашей славной демократической стране достаточно глупы и достаточно жадны, чтобы потворствовать своим желаниям, и стремятся заложить свои души, — он сделал глубокий вдох, — то я не намерен сидеть сложа руки и ждать, пока кто-нибудь другой выдоит их досуха. Я намерен получить долю ЮБТК. Львиную долю, черт побери! — Он потерял самообладание и почти кричал. — И какое бы давление на меня ни организовал Джо Лумис, он не заставит меня рисковать своими деньгами ради его дурацких схем, когда столько миллионов моих соотечественниковамериканцев взывают о кредите. Нет, сэр!
— И это, — услыхал Палмер свой голос, — достойный выход из положения не для труса.
Кожа вокруг глаз Бэркхардта собралась какими-то узелками. Глубокие морщины перерезали лоб. На шее под выступающим подбородком вздулись вены. Он наполнил легкие воздухом. Палмер чувствовал, как все замерли в нервном ожидании.
Бэркхардт отвернулся и пошел к окну. Некоторое время он стоял там, бессмысленно уставившись вниз, на улицу, потом повернулся к ним. Его лицо казалось довольно спокойным. Он пошел назад к своему креслу и сел, махнув рукой своей секретарше.
— Извините, Ирма. Начинайте записывать. Клифф, цифры депозита.
Заседание продолжалось.
В полночь Палмер проводил до дверей последнюю пару — Джейн, тетку Эдис, и Тима Карви, ее третьего мужа. Она была лишь немного старше Эдис и такая же высокая. Они жили в Рокленд Каунти, около пятидесяти километров от Нью-Йорка, и, чтобы не ехать домой поздно ночью, сняли номер в отеле «Св. Рейджис». Вот почти и все, что Палмер смог вспомнить о них, когда он пожелал им спокойной ночи и закрыл дверь. Он немного постоял в вестибюле, неожиданно почувствовав, что ворвавшийся с улицы поток холодного воздуха, освежив помещение, освежил и его. Затем он вернулся в гостиную, занимающую два этажа, и уставился на огонь в огромном камине.
— Результат не очень ясен, — сказала Эдис из дальнего конца комнаты, там, где винный чуланчик и бар.
— Да?
— Это был своего рода эксперимент, дорогой. Может ли группа из восьми человек заполнить помещение. Вывод: нет.
— Очень жаль, — пробормотал Палмер.
— Это не твоя вина, — ответила Эдис, посмеиваясь. — Теперь я знаю. Хотя думаю, что восьмерым более веселым людям это удалось бы несколько лучше.
— Если шесть из них банкиры и их жены, — задумчиво сказал Палмер, глядя в огонь, — едва ли можно ожидать большого оживления.
— В следующий раз мы пригласим двенадцать человек. Мне кажется, тогда все будет прелестно.
Палмер поднял глаза и увидел, что Эдис деловито устанавливает маленький стаканчик для вина в измельченном льду. Сейчас она наполнит стакан драмбуи или бенедиктином, охладит его и выпьет.
— Сделай еще один, — попросил он.
— Сейчас.
— Как я понял из твоих слов, — продолжал он, — сегодня им было скучно.
— Скучно? Не знаю. Очень может быть, что это из-за комнаты.
Палмер покачал головой:
— Виноваты люди. И прежде всего я сам. Ты не знала никого, кроме Джейн и ее мужа. А я знал. За обедом все было в порядке, но потом, когда я позволил Бэркхардту припереть меня к стенке разговорами о служебных делах, наступил холодок.
— А о чем вы толковали? — спросила она, погружая в лед еще один стаканчик. — Это было похоже не на служебные разговоры, а скорее на философский спор.
— Я думаю, — сказал Палмер, наблюдая, как она наполняет до половины стаканчики, — именно это и рассердило старого сыча. Он не подкован для философских споров или же считает себя неподкованным.
