В центре повествования – судьба человека, родители которого в период насильственной коллективизации тридцатых годов прошлого века были причислены советской властью к категории так называемого кулачества. Герой повести, белорусский парнишка, приезжает в Ленинград – учиться на ветеринарного врача. Годы студенчества, НЭП, эйфория социалистических пятилеток. Первый тревожный колокол, причина задуматься о происходящем в стране: арест родителей, приезд несовершеннолетней сестры, избежавшей печальной участи семьи. Клеймо сына «врагов народа», которое ему отныне нести по жизни. Только уйдя добровольцем на войну, ветеринарным врачом кавалерийской дивизии, защищающей Москву, перед лицом смерти, в «банный день» высочайшего испытания человеческого духа, почувствует он себя, наконец, свободным, обретет утраченную родину. Содержит нецензурную брань.
1.
О начале войны Николай Игнатьевич узнал, как и все в Бухаре, в полдень по радио. Был воскресный день, он вздремнул ненадолго после обеда. Очнулся в испарине от крика матери:
– Коля! Коля!
Сидя полусонный на диване слушал обращение наркома иностранных дел Молотова к трудящимся Советского Союза. В четыре утра, без объявления войны германские войска вероломно напали на нашу родину…
– Ох, горачка! – качала головой мать. – Ох, бяда!
Постучали в дверь, он пошел открывать. На пороге стоял в сетчатой майке и тапочках на босу ногу сосед по площадке Акопян, с которым они в свободное время играли в шахматы.
– Слышал? – энергично дымил в лицо папиросой Акопян. – Вот сволочи, а! Пакт о ненападении подписали! Ну, поплатятся, погоди! На что угодно могу поспорить: через месяц-два Красная Армия будет в Берлине!
Они вышли разговаривая в захламленный птичьим пометом двор, встали под козырек. Палило вовсю солнце, из-под решетки подвала под стеной повизгивала чья-то голодная свинья. Отворилась в дальнем конце двора кабинка деревянной уборной выпустив заросшего шерстью начальника областной милиции Дерябина в синих галифе на помочах.
– Михал Михалыч! – замахал ему рукой Акопян.
– Извини, некогда! – крикнул тот шагая к своему подъезду. – На работу спешу!
– И я, пожалуй, наведуюсь в контору, – озабоченно проговорил Акопян. – Война, брат, некогда прохлаждаться…
Стоя с матерью на веранде он смотрел, как отъезжает от дома на персональном фаэтоне руководивший финансами области Акопян, как выйдя следом взбирается в седло поддерживаемый ординарцем Дерябин, как укатывают на таратайке усевшись спиной друг к другу краснолицый начупркоммунхоза Варенников и заведующий сельскохозяйственным отделом обкома партии Джурабек Турсунович Худайназаров.
– Схожу-ка я в лечебницу, мама, – проговорил он озабоченно. – Неудобно как-то. Война, а я отдыхаю.
Поработать в тот день не удалось. На центральной площади возле крепости созывался общегородской митинг. Под стены Арка стекались люди. Рабочие хлопкоочистительного завода, шелкомотальной фабрики, производственных артелей. Учащиеся, служащие, домашние хозяйки. С наспех сооруженной трибуны к трудящимся Бухары обратился первый секретарь обкома партии товарищ Мавлянов.
– В этот грозный для Родины час, – рубил рукой воздух, – отдадим все силы на разгром врага!.. Будем работать не покладая рук!.. Обеспечим нашу армию хлебом, мясом, маслом!.. Общими усилиями приблизим час победы!..
Приняли под аплодисменты текст письма на имя ЦК ВКП-б и лично товарища Сталина, медленно стали расходиться…
Вечером третьего дня (он крутил после ужина рычажок приемника, ловил среди шумов и треска сообщения заграничных радиостанций) во входную дверь постучали. Мальчишка-посыльный принес повестку из военкомата. Расписываясь в графе «получение» он с трудом удерживал в пальцах карандаш. Прислонившаяся к стене мать в кухонном переднике смотрела на него как на покойника.
Невыспавшийся, с мятым лицом переступил на другое утро порог областного военкомата. Отметился у столика дежурного, присел на скамейке в коридоре рядом с несколькими молодыми парнями.
– Повоюем, дядя, – подмигнул ему крепко сбитый блондин с комсомольским значком на тенниске. – Перчику подсыплем фашистам, а! Чтоб драпали без оглядки!
Он несмело улыбнулся в ответ. Появившийся в конце коридора военный с красной повязкой на рукаве выкликнул его имя.
– Третья часть, – произнес монотонно. – Второй этаж, комната четырнадцать.
С бьющимся сердцем поднялся он по лестнице, нашел нужную дверь. Постучал неуверенно.
– Войдите, – послышалось изнутри.
Сидевший за столом немолодой командир с двумя «шпалами» в петлице взглядом указал ему на стул.
– Кулинич, Николай Игнатьевич…– читал, перелистывая бумаги в «скоросшивателе», – тысяча девятьсот одиннадцатого года рождения, белорус. Холост, образование высшее. Профессия ветеринарный врач. Что заканчивали? – поднял на него взгляд.
– Ветеринарный институт в Ленинграде.
– Ясно. Колыбель революции, – майор потер воспаленные глаза. – Не довелось побывать, к сожалению… Ситуация следующая, Николай Игнатьевич, – захлопнул папку (у него остановилось дыхание). – Как специалист крайне важной для народного хозяйства профессии от призыва в настоящее время вы освобождаетесь. До особого распоряжения получаете временную бронь. Об отлучках на срок более двух суток обязаны ставить нас в известность.… Минуточку…– полез в ящик стола, – раз вы уже здесь…
Достал несколько бланков с военкоматской печатью, пробежал коротко глазами.
– Повестки призывникам, – протянул, – доставите по адресу. Обязательно пусть распишутся. Квиток с подписью вернете нам. Свободны, товарищ Кулинич, – протянул руку.
2.
В Берлин через два месяца, как предсказывал Акопян, Красная Армия не вошла. К середине июля немцы оккупировали Прибалтику, Белоруссию, вели наступление на Витебск и Могилев, приблизились к Смоленску.
