Барбароссе, которую многие в Броккенбурге насмешливо кличут Барби, грех жаловаться на судьбу. Ад не наделил ее при рождении ни великим ведьминским даром, ни талантами по части запретных адских наук, ни ангельской красотой. Если он на что и расщедрился, так это на пару крепких кулаков и врожденное презрение к смерти вкупе со звериным упрямством. Эти кулаки она давно привыкла пускать вход с жестокостью вырвавшегося на свободу демона, расчищая себе место под тусклым броккенбургским солнцем, наводя ужас на прочих голодных сук, именующихся ведьмами, завоевывая себе крышу над головой, пропитание и репутацию. Сестрица Барби еще не знает — адские владыки уготовили ей испытание, в котором ей не в силах будут помочь ни кулаки, ни спрятанный в башмаке нож, ни даже тяжелый рейтарский пистолет. Возможно, все бы и обошлось, если бы она не вздумала задирать гомункула на профессорском столе…
— Эй, Мухоглот! Ты сам-то знаешь, сколько у тебя зубов? Бьюсь об заклад, они у тебя не только в пасти, но и в местечках поукромнее. То-то тебе, небось, приходится помучиться, чистя их перед сном, а?
Гомункул сердито заворочался в своей банке.
— Пшла нахер, сучье отродье!
По меркам своего племени он, наверно, был уже немолод. Ручки и ножки, вяло колышущиеся в мутной жиже питательного раствора, выглядели по-стариковски отечными, увитыми разбухшими шнурками вен, а кожа, неестественно розовая и рыхлая, напоминала разваренную ветчину, усеянную, точно грибами-гнилушками, целыми россыпями пигментных пятен. Среди гомункулов редко сыщешь красавчиков, но любимец профессора Бурдюка даже на их фоне выглядел весьма неказисто, если не сказать — жалко.
Его ответ развеселил Барбароссу. Мухоглот не относился к особо болтливым созданиям. Имея от природы куцый умишко и небогатый словарный запас, едва достаточный для того, чтобы складывать слова в простейшие предложения, обычно он мало что мог противопоставить своим обидчицам. Особенно когда те, распаляясь, высыпали на плавающего в банке уродца весь запас острот, отшлифованных за два часа скучного лекционного занятия по спагирии до кинжальной остроты.
Разумеется, ни одна из этих записных острячек не была достаточно безрассудна, чтобы делать это в открытую, на глазах у профессора Бурдюка. Даже сопливые школярки знали, до чего трепетно профессор Бурдюк относится к своему любимцу. Но стоило профессору, закончив лекцию и тяжело шаркая, удалиться в маленький кабинет за лекционной залой, как Мухоглот непременно получал свою порцию ежедневных насмешек, как нищий, сидящий на привычном месте, получает порцию медяков. Некоторые из них, пожалуй, были вполне безобидными, другие же жалили как осиный яд.
— Мухоглот, сегодня ты особенно прекрасен! Ишь как глазки блестят! Признавайся, нашел себе зазнобу?
— Эй, Мухоглот! Ты такой умный! Не иначе, сам скоро заделаешься профессором в Броккенбурге? Тогда тебе, пожалуй, понадобится баночка побольше, а?
— Хочешь, сошьем тебе новую мантию из тряпок? И прелестную шапочку из фаллопиева колпака[1], чтоб ты не застудил себе ушки?
— Мухоглот! Не заскучал ли ты там в своей банке? Может, кинуть тебе туда дохлую жабу? Из нее получится славная невеста для такого красавца, как ты! Наплодите с ней прорву прелестных детишечек! Может, они даже сожрут тебя самого!
Гомункул профессора Бурдюка редко отзывался на оскорбления. Если его допекали в край, он чаще всего съеживался на дальней стороне своей банки, зыркая на своих мучительниц крохотными злыми глазками. Порок внутриутробного развития наградил его не только несимметрично раздувшейся головой, в которой глаза были утоплены точно ягоды в булке, но и волчьей пастью с вывернутыми наружу челюстями. Когда Мухоглот скалился, эта пасть распахивалась точно клюв какого-то морского гада, обнажая расколотое нёбо, усеянное десятками крохотных полупрозрачных зубов.
Иногда он нарочно делал это, улучив момент, когда какая-нибудь из школярок с первого круга оказывалась близко к банке — распахивал свою пасть, скрежеща зубами, да еще делал вид, будто бросается на стекло. Эффектный трюк, который он освоил до совершенства, не одну юную бздюху оставив с мокрыми портками. Но против старших ведьм этот фокус был совершенно бесполезен, в их глазах он был не столько чудовищем, запертым в банке, сколько учебным пособием сродни распятой на лабораторном столе жабе. Если они что-то и видели в профессорском любимце, так это лишь неизменную мишень для своих шуток, делавшихся все более ядовитыми из года в год.
«Они ненавидят не его, — однажды сказала Котейшество, отстраненно глядя на скалящегося Мухоглота, — В нём нечего ненавидеть. Он всего-навсего скрюченный уродец в банке. Малый кусок плоти, наделенный крохой магических сил. Они ненавидят себя и свою беспомощность, а на нем лишь вымещают снедающую их злость».
С этим Барбаросса, пожалуй, могла бы согласиться. К третьему году обучения в Броккенбурге злости в душе скапливается много. До пизды много. Если не изливать ее, используя еще более беспомощных существ, чем ты сама, можно рехнуться или наложить на себя руки. Она до черта повидала и тех и других. Может, она не самая толковая ведьма на херовой горе, но эту науку она понимала — усвоила еще в ссыкливом детстве, перемежая эти знания тумаками и оплеухами от щедрой на руку мачехи. Злость нужно спускать, как едкую жижу из лабораторных чанов после занятий по алхимии. Иначе в какой-то момент ее сделается так много, что сама не заметишь, как прожжешь дыру в ад.
Барбаросса небрежно закинула ногу на ногу, раскачиваясь на парте, точно ленивый возница на козлах. Немыслимая дерзость, на которую она никогда бы не осмелилась в присутствии профессора Бурдюка, всесильного властителя спагирии, но вполне простительная в пустой лекционной зале. Почти пустой — не считая ее самой и Мухоглота, пялящегося на нее из своей залапанной банки на вершине профессорской кафедры.
