Анну Гейл встретила во время чаепития в зале. В отличие от прочих, Анна сама проявила инициативу и представилась Гейл. Она была самопровозглашенным аниматором «женской крепости» и немедленно поинтересовалась, на каком этаже живет Гейл [9]. И достала блокнот. Сама Анна обитала на пятом, где, по ее словам, они «отлично веселились». В общем, на пятом этаже царило веселье. Но Гейл жила на десятом. Анна принялась листать блокнот, попутно заметив, что номера 774-го давно не видно, а потом, просияв, вспомнила, что знает одну жиличку с десятого: номер 1090 – Гейл просто обязана была с ней познакомиться! В номере 1090 жила Сильвия. Сильвия, «с одутловатым, бесцветным лицом», оказалась не в восторге, несмотря на то, что Анна настаивала, и загородила дверь, мешая им войти внутрь. Мельком Гейл заметила в номере наполовину распакованный чемодан, горы одежды, пустую бутылку из-под вина, а на комоде – целый арсенал флаконов и флакончиков. Сильвия была из Филадельфии, медсестра: «Мать Грейс Келли сказала, что это лучшее место, чтобы остановиться в Нью-Йорке». Гейл вспомнила недавно увиденные в магазине солнцезащитные очки, снабженные табличкой: «Точная копия тех, что носит Ее высочество княгиня Грейс Монакская».
Потом Ирен. Которая встретила своего «ухажера» на «свидании вслепую» (первом, из которого что-то вышло); юрист – ни больше, ни меньше. Но теперь он хотел «романа», то есть сексуальных отношений, однако Ирен отказала и теперь не знала, сердиться или чувствовать себя польщенной. Гейл Грин, хотя всего двумя годами старше Ирен, была куда опытнее: взглянув на Ирен, она твердо заявила: «Чувствуй себя польщенной». Еще одно проявление реальности для женщин 1950-х.
Даже будучи окруженной «одинокими женщинами» [10], Гейл встретила знакомую, которая совсем не подходила под эту категорию. Нет, Гейл вспомнила не «низкий, чувственный голос», но «зеленые глаза и длинные ресницы»: эта молодая женщина, Джоан, училась с ней в Мичиганском университете. Джоан ждала, когда агентство по трудоустройству найдет ей работу (пока не нашло), и безделье утомляло ее: однажды она четыре раза прокатилась на пароме до Стейтен-Айленда и обратно, а потом дошла пешком из порта до 14-й улицы. Когда Джоан не каталась на пароме, то мыла голову, занималась шопингом и встречалась с одним молодым холостяком за другим. Иногда помогала подругам, если на свидание вслепую их кавалер брал с собой друга.
Джоан не относилась к «одиноким женщинам»: она относилась к тем счастливицам, которые утром заскакивали в кофейню и выбирали, к кому бы за столик присесть. Но кое-какой опыт у нее имелся: она призналась Гейл, что познакомилась с большинством соседок «однажды вечером, когда одна из соседок напилась и слетела с катушек». Услышав шум, Джоан заглянула в номер, где увидела, как девушка швыряет о стену вещи. Когда Джоан спросила, не нужно ли помочь, соседка зашипела на нее. Не только она пришла утешать соседку, в номер набилась целая толпа, человек сорок. Казалось, что проходит вечеринка, не хватало только коктейлей. Администрация вызвала полицию. Девушки узнали об этом, и всех как ветром сдуло: вернувшись в свой номер, каждая сняла бигуди и надела сексапильный домашний халатик. Ведь полицейские – мужчины… Джоан, хорошенькая Джоан, закатывала глаза, рассказывая эту историю.
Не менее тяжело было смотреть на тех, кто «не был ни молод, ни стар; с заострившимися лицами и первыми намеками на отчаяние в глазах». Но хуже всего, добавляла Джоан, была «святая святых „Барбизона“». Кое-кто живет здесь уже двадцать семь лет – чуть меньше, чем со дня открытия. Они все еще платят восемь долларов за неделю (или что-то вроде этого), тогда как все прочие – по тридцать девять. И их номера – сущие музеи: о прошлом говорят не только недельная плата, но и интерьеры их жилища.
Джоан прекрасно знала: единственным способом выехать из «Барбизона» было найти работу, но девушка не закончила колледж, не умела печатать на машинке или стенографировать, а для неквалифицированной работы, как ей сказали, она была слишком умной. Пока они болтали с Гейл, зазвонил телефон: агентство сообщило, что ее зовут на собеседование в зарубежную кинокомпанию. Джоан снова закатила глаза: «Знаешь, что такое „иностранные фильмы“? Это непристойные фильмы. „Обработка телефонных контактов“ – отвечать на звонки. „Вычисления“ – бухгалтерский учет. „Ведение важных записей“ переводится как „следить за ставками босса“. Так себе работа». Джоан так и не пошла ни на одно из собеседований; позвонив в агентство, она сообщила, что подхватила азиатский грипп, и отправилась на последнее свидание с Тедом, которого намеревалась бросить в тот вечер.
