Жаклин, еще одна постоялица, певица из Англии [11], пела в заведении под названием «Вандер Рум». Невысокая, худенькая, но с формами, с кожей цвета слоновой кости и волосами цвета платиновый блонд, аккуратно собранными в пучок, она разговаривала с Гейл, попутно смотрясь в зеркало и ловко нанося зеленые тени на веки и выщипывая брови. Она жила на том самом, «веселом», пятом этаже. На ужин она съедала четыре шоколадных батончика и почти не смотрела телевизор, потому что начинала работать в одиннадцать вечера и возвращалась рано утром. Хотя ей было двадцать три, точно так же, как и Гейл, выглядела она на тридцать. Она была особенно, причем взаимно, привязана к обитательнице соседнего номера Хелен, восемнадцати лет, которая обрела в Жаклин маму. А также опосредованно жила ее жизнью: от поклонников до поздних свиданий и телефонных звонков. Они с Жаклин периодически стучали друг другу в стену, чтобы узнать, дома ли соседка. У Хелен была привычка швырять что-нибудь в выключатель на стене, если она желала выключить свет, но не хотела вставать с постели. Недавно, когда не получилось проделать это при помощи флакона капель в нос, она запустила тяжелую пепельницу; от грохота в номер тут же прибежала Жаклин. Они обе заботились друг о друге, не только Жаклин, выбранная в матери; когда одна из пожилых резиденток сравнила пение Жаклин с помехами на радио, Хелен повесила на ее дверь табличку «Окрашено» и намазала порог кремом для бритья.
Билли Джо бросила колледж в двадцать лет [12] – что рассердило ее отца, уважаемого зубного врача из одного из южных штатов. Это не мешало ему оплачивать ее счета, при условии, если она снимет жилье в отеле для женщин. Так она очутилась в «Барбизоне»: «высокая, широкая в кости, с мышиного цвета волосами, бледными водянистыми глазами и безупречной кожей». Она бросила колледж из-за парня – коротко стриженного второкурсника, которому оказалась не нужна. И, чем избегать его в общежитии, предпочла вообще уйти. Она снова нашла бойфренда, на сей раз в Нью-Йорке, и уходила из «Барбизона» вечером – он работал допоздна; она любила готовить ему ужин в его квартире. Она вешала на дверь табличку «Не беспокоить», когда уходила, и пока что ей все сходило с рук.
«Иногда мне кажется, что со мной что-то не так. То есть меня воспитывали хорошей девочкой, ну, как и всех других. Хорошей девочкой – что бы это ни значило… Я хорошая девочка; я никогда не сплю с двумя мужчинами за одну ночь. Принципы, знаете ли».
Билли всегда полагала, что даже хорошие девочки могут заниматься сексом – при условии, что они недоступные; но даже так было не счесть препятствий: «Вечно они оказываются женатыми, с пятью детьми, их внезапно переводят в Сиэттл, или они вовсе исчезают». Недавно она встречалась со славным молодым человеком, который купил ей букет фиалок, когда они гуляли по улице. Но после этого он больше не звонил.
Гейл оставила Билли Джо, которая сбежала от проблем с мужчинами под одеяло, и зашла за Лоис спросить, будет ли та ужинать в кофейне. Лоис была стройной и эффектной брюнеткой в очках «кошачий глаз» с толстыми стеклами, за которыми скрывались большие карие глаза. У нее была замечательная осанка, прямая спина, а одежда – будто только что из химчистки; чего не скажешь о ее номере: «сущем крысином гнезде, полном пустых сигаретных пачек, стопок газет и журналов и недоеденной еды в лотках из кулинарии». Лоис было двадцать восемь; она окончила колледж и наблюдала, как все вокруг нее выходят замуж: младшие сестры, подруги из родного города, бывшие соседки по нью-йоркской квартире. Она поселилась в «Барбизоне» потому, что у нее закончились незамужние соседки. Войдя в лифт вместе со стайкой молодых девушек, чьи кавалеры уже ждали их в фойе, Лоис схватила Гейл за руку: «Слушай, так нечестно! Я не уродина. И не дура. Одеваюсь не хуже других. Лучше. Почему? Может, была бы я красавицей… Когда мне было восемнадцать, я твердила себе, что стану красавицей в двадцать два. Мечтала, какой хорошенькой буду. Когда мне исполнилось двадцать два – я пообещала себе, что в двадцать пять точно стану красавицей. Но когда мне исполнилось двадцать пять, я стала слишком старой, чтобы снова в это играть. Безумие. Но я действительно верила!» Лоис передумала и отправилась по лестнице в комнату с телевизором.
