Бардадым – король черной масти полностью

– Ни боже мой! У них ее и сроду в хозяйстве не водилося. Для сада если, так Валерьян Александрыч, бывало, со стремянкой управлялся, а тут – лестница… Да-а… Не знай как домой прибегла, а мой вот так-то, не хуже как нынче, загулял гдей-то. Я дверь примкнула, еще и лопаткой приперла, залезла на печь – ни жива, ни мертва, лежу дрожу… «Ну как, думаю себе, за мной попрется энтот-то?» А Пират! А Пират, слышу, брешет, ну брешет, альни охрип, ей-право… Час ли, два ли этак тряслась, уже и Москва часы сыграла – пришел мой гулена, стучится. Я с печи шумлю: ктой-та? – «Давай, бабка, открывай скорей!» Как он вошел, я так и ахнула: «Да чтой-то, – говорю, – Мо́тюшка, на тебе лица нету!» – «Молчи, – говорит, – милка, такого, – говорит, – сейчас страху набрался, что и за всю войну страшней не было… Иду, значит, – говорит, – сейчас мимо изваловского дома, слышу – Пират заливается, брешет не судо́м. Что, думаю, за причина? И калитка вроде бы настежь (это, стало быть, я, как бежала, так и бросила ее настежь)… Дай, мол, – это мой-то, – дай, мол, погляжу, чего это он заливается. Только, значит, заглянул в калитку, а энтот-то, белый, прямо на мене газует, чуть с ног не сшиб, и в руках словно бы что-то волокет – палки, что ли, – говорит, – какие ай что – не разобрал…»

– Лестница, наверно? – догадался Максим Петрович.

– Ага. И мы так-то прикидываем, – кивнула тетя Паня, – лестница. С собой, значит, приносил.

– Ну, Прасковья Николаевна, – сказал Максим Петрович, – шестой десяток на свете доживаю, а сроду не слыхал, чтоб нечистая сила лестницами пользовалась. Туг какой-то ловкий мошенник орудует, не иначе… Вы мне вот что еще, голубушка, скажите: собака и ночью на цепи? Да что это с вами? – удивленно воскликнул он, взглянув на тетю Паню.

Она сидела, вся застыв в напряженной позе, округленными от ужаса глазами уставясь в темное окно.

– Слышите? Слышите? – едва шевеля побелевшими губами, прошептала тетя Паня. – Это Пиратка на него заливается. С места не сойти – на него!

Максим Петрович торопливо поднялся и вышел на крыльцо. Неистовый собачий лай доносился со стороны изваловской усадьбы – злобный, остервенелый, временами захлебывающийся в спазме, словно задыхающийся; глухо позвякивала цепь, коротко, резко лязгая иногда о железное кольцо или скобу, к которой была прикреплена, и тогда особенно задыхалась собака, и было отчетливо слышно, как она хрипит, пытаясь сорваться с цепи…

И вдруг лай оборвался разом, в мгновенье; все стихло, и в наступившем безмолвии стало слышно, как где-то далеко, на другом конце села, в чьих-то неумелых руках поскрипывает гармошка:

ударяя на «ю», старательно выводил звонкий мальчишеский голос…

– Странно, – покачал головой Максим Петрович, – весьма странно… Ну, вот что, – обернулся он к вышедшей за ним на крылечко тете Пане. – Пошли-ка, сударыня, проводите меня во двор к Изваловым…

– Ох-и! – всплеснула руками тетя Паня. – А страшно-то? Ну как обратно на этого налетим?

– Ничего, – успокоил ее Максим Петрович, вынимая из кармана брюк пистолет. – Небось с пушкой-то как-нибудь отобьемся…

На улице уже была ночь, заря совсем дотлела. Молодой, с хлебную горбушку месяц, словно прилепившись, висел на самом кончике длинной слеги, прислоненной к стогу сена. Низко, бесшумно мелькнул козодой, ярко, лучисто, весело, стеклянно переливаясь, над заречным лесом сияла вечерняя звезда Сириус.

Изваловский дом мрачно чернел в глубине палисадника.

– Царица небесная! – остановившись и ухватясь за грудь, внезапно вскрикнула тетя Паня.

– Ну, что еще? – насторожился Максим Петрович. – Что?

– Огонь… – еле слышно прошептала тетя Паня, указывая на крайнее от калитки окно.

– Тьфу, черт! – с досадой плюнул Максим Петрович. – Вот уж, действительно, сами себе страхи придумываете… Какой же огонь, когда это в стекле месяц отражается!

– Пират, Пират! – отворяя калитку, ласково, тоненьким голоском, тихонько позвала тетя Паня. – Пиратушка…

В темной глубине двора стояла странная, нехорошая тишина.

Призрачный белесый круг карманного фонарика шарил по двору, выхватывая из черноты то ржавое ведро, то разросшийся куст лопуха, то опрокинутую щербатую чашку с остатками собачьей еды.

Пират был убит тяжелой лопатой. Она валялась здесь же, в двух шагах от конуры – окровавленная, с пучками прилипшей к железу рыжеватой шерсти. Страшной силы удар, нанесенный по черепу, между ушами, раскроил голову собаки надвое, так что белая кашица мозга вывалилась на низ лба, на переносье, и, смешавшись с лепешками черной крови, придала голове невероятно уродливые очертания.

– Вот вам, Прасковья Николаевна, и привидение, – погасив фонарик, назидательно сказал Максим Петрович. – История с географией… – помолчав, задумчиво и, видимо отвечая себе на какие-то мысли, добавил он.