Во всем огромном томе «Избранного» - одно только и есть стихотворение о любви. (Это что, у такого знаменитого поэта, как Твардовский, - вовсе ни одного).
Новелла Матвеева одно написала. О том, чего стоит любовь в мире «феноменов». То есть грубых тел. То есть реальности. Как и полагается, она заключила реальность в экзотическую раму, назвала свой монолог: «Девушка из харчевни».
Напоминая скорбную пифию, темнеет фигура Веры Матвеевой в рядах ее поколения. Даже не «в рядах», а - отдельно. Песни ее не «подхватываются». Хором не поются. Приметами исторического времени не обладают. В социально-активные действия не вписываются.
И тем не менее ведущие барды поколения не просто отдают ей должное, но ставят на особое, принципиально важное место, считая ее мироощущение едва ли не символическим для людей, чье детство пришлось на послевоенную скудость, отрочество и юность - на послесталинское «оттаивание», молодость - на озноб «застоя».
Боевитый Бережков: «Без тебя не получится…»
Эмоциональный Луферов: «Не удержать тогда нам слез; но только, как себя ни мучай, ответа нет на твой вопрос, но есть невероятный случай».
Задумчивый Мирзаян: «На старенькой пленке вторая струна тебя - утешает, нас - сводит с ума».
Пришедшие на смену «шестидесятникам» (то есть и «мальчикам Державы», отвоевавшим Отечественную, и «последним идеалистам», спасенным в Отечественную от гибели) их младшие братья, обретшие голос в 70-е годы, обнаружили себя в принципиально иной, чем те, ситуации. Они не запомнили ни Отечественной войны, ни предвоенного восторга, замешанного на тайном ужасе, они застали страну, в которой не смогли найти своего достойного места, да и не захотели: решили стать маргиналами, наподобие своих западных ровесников. С тою только разницей, что американские отказники, отвалившие в хиппи, позволили себе подобное бегство от общества, потому что были первым
Куда бежали?
В котельные, в бойлерные, в избушки лесников. Минимум удобств и максимум независимости. «Поколение сторожей и дворников», созерцающих звездное небо над нами и нравственный закон внутри нас, знало одно: реальности для них - нет.
Для поколения Анчарова и Окуджавы реальность была. Страшная, гибельная, унесшая девяносто девять из каждой сотни новобранцев сорок первого года, - она была. И для поколения Визбора и Городницкого была: грубая, обманчивая, искаженная ложью - была.
Для следующего поколения, родившегося в 40-е годы, ее не оказалось. Хороша ли, плоха ли реальность, не очень ясно. Потому что ее нет. Провал.
Вера Матвеева рождается в год Великой Победы. В семье военного инженера - из тех, что вынесли войну на своих горбах, а потом мотались по стране «из казармы в казарму».
Детство - на Дальнем Востоке («играет на камнях возле настоящих китайских пагод», - живописует ее детство Бережков, словно завидуя тому, что
Ничего. Разве что эпоксидку. «Я разбитое сердце залью эпоксидкой, затяну на разорванных нервах узлы». И ничего такого, что можно было бы связать с «социальной активностью», хоть ортодоксальной, хоть бунтарской. «Ни призывов, ни обвинений, ни крика, ни надрыва», - констатировали друзья, склонные именно к бунту. Наверное, это и есть «невероятный случай».
Впрочем, вот четыре строчки:
