Так что в Харьковском университете на постоянной основе, будучи по совместительству ещё и представителем торговой марки «Две Лизы», работал у меня кадровик, отбирающий наиболее способных молодых людей.
Руководство Харьковского университета ведёт себя со мной, подобно тому самому Дубинцеву: всячески норовят нарисовать у меня над головой нимб святого. Если четыре года назад университет испытывал недостаток студентов, существовали немалые проблемы с оплатой труда профессоров, то теперь в Харьков привлекаются новые преподаватели, штат расширяется по мере роста числа студентов.
Потому что губерния наша прославилась, а случилось бы это без моих нововведений? Здорово сомневаюсь.
— За работу, господа. У вас в запасе остаток сегодняшнего дня и ночь. Позволяю, если я прямо здесь, в кабинете, усну — будить меня всеми возможными способами. Дело — превыше всего! — сказал я, выпроваживая чиновников.
Они все будут работать здесь, на втором этаже, где хватает комнат, столов, чернильниц, перьев — и всего того, что нужно, чтобы подготовить уничтожающие компроматы.
Наверняка прямо сейчас Лопухин занят тем, что корпит над сочинением писем генерал-губернатору Андрею Яковлевичу Фабру, а также своему начальству. Уверен, что для него это не такой уж и лёгкий труд — подбирать нужные формулировки.
Так что сегодня до ночи у меня времени предостаточно, учитывая, что Лопухин будет точно спать. Рассчитываю я и на то, что арест — или, пока скорее, задержание — Святополка Аполлинарьевича Мирского не дойдёт до ушей жандармского полковника. Марницкому я разрешил сообщить жандарму о случившемся с Мирским — но только завтра в восемь утра.
Итак, у нас шестнадцать часов — чтобы грамотно составить все нужные бумаги. Более того, у меня ведь есть личные печати и Лопухина, и Мирского, да и Марницкого. Словом, всех, кто хоть что-то значит в губернии. Да, это не совсем честная игра. Когда-то эти печати были выужены у чиновников ловкими людьми, позже были сделаны слепки. И сейчас сами печати даже не у меня хранятся — они у купца Михельсона.
Того самого Михельсона, которого я когда-то поймал на обмане, после чего он стал одним из моих тайных агентов. Он нашёл людей, которые феноменально умело подделывали ключи, подписи, почерки, в том числе и печати. Мне это было нужно, чтобы по финансовой отчётности и на некоторых предприятиях занижать количество произведённой продукции. Да, это коррупция. Но, трижды ха-ха-ха, — государственно ориентированная. Ведь всё то, что отгружалось на тайные склады, прямо сейчас идёт в армию — или ждёт своего часа, когда англичане и французы начнут активные боевые действия.
И о том, что я этим занимался, не знает никто, кроме Михельсона. Ну и склады готовой неучтённой продукции также находятся в его ведении. Иудей прекрасно понимает: едва я что-то заподозрю, как только он начнет юлить или решит думать, что умнее меня, — он уже не сможет наслаждаться жизнью. Сытой, прошу заметить, жизнью.
Первый документ был предоставлен мне уже через сорок минут, когда мы с сыном собирали пазл. Матрона, помню, поражалась, как это мы картину разрезали, как она сказала, «на осколки». Кто же был этот торопыга, принёсший мне на проверку документ? Конечно, Дубинцев. Впрочем, я отправил его на доработку, но написанное Дубинцевым заявление от имени Лопухина, что тот якобы готов оказывать всяческую поддержку английской разведке, уже было неплохо состряпано.
Именно так — я собирался написать целую гору различных свидетельств о том, что Мирский и Лопухин находятся в сговоре с английской разведкой. Что им было выдано чёткое задание — остановить всякое производство в Екатеринославской губернии и сорвать помощь региона армии. Учитывая, что и на меня, по-видимому, составлены документы кустарным образом, или даже «на коленке», то я совершаю сопоставимую аферу. Пусть я бумаг Лопухина пока и не видел, но мы с полковником будем находиться в равных условиях. А если составлю грамотные доносы… Так и вовсе при обострении противостояния я смогу сыграть против Третьего Отделения в целом. Да в таком случае от Лопухина отмахнутся, как от назойливой мухи, и всё на него повесят.
Этого, конечно, не хотелось бы делать. Начинать межведомственные, внутриимперские разборки — последнее дело во время войны. Но если вынудят — я пойду и на это.
Ну а пока — я уже в предвкушении того, какой будет вид у полковника Лопухина, когда я предъявлю ему документы, по которым он — злостный английский шпион, действующий на британскую разведку, да при том систематически — уже не менее четырёх лет. Между прочим, у меня есть чем подтвердить это заявление, хоть и косвенно: имеются некоторые доказательства того, что жандармский полковник препятствовал моим попыткам развить производство в губернии. Да, делал он это, скорее, по личным мотивам, короче говоря, из злобы. Но это уже не имеет значения — своей несдержанностью он сам выкопал себе эту яму.
— Папа, ну куда ты ставишь эту мозаику? Это же уголок! — возмутился Петя, когда моя рука с кусочком печатного картона дёрнулась к середине картинки.
