По дороге в гостиницу «Европейская» герцог так и не смог скрыть своего потрясения. Трамвай, плавно скользивший по рельсам Невского, заставил егонепроизвольно схватиться за поручень, словно знатный британец испугался, что его выбросит на мостовую, но вагон шел ровно, почти бесшумно, лишь легкий гул под ногами выдавал работу скрытых механизмов.
— Вы серьезно пускаете публику в эти… машины? — спросил Веллингтон, глядя на заполненные салоны встречных вагонов.
— Конечно, — ответил я. — Рабочие, купцы, чиновники — все пользуются. Дешево, быстро, удобно.
Пальмерстон хмыкнул:
— В Лондоне такое еще лет десять не появится.
Я промолчал. Десять? Вряд ли! Пусть еще накинут с десяток.
Гостиница поразила британцы еще больше. Лифт, поднявший нас на пятый этаж без единого усилия со стороны лакеев, вызвал у герцога нервный смешок.
— Вы что, совсем перестали пользоваться лестницами?
— Зачем, если есть более удобный способ? — подыграл я ему.
Номера, предназначенные для высоких гостей, былиоснащены всеми мыслимыми удобствами: телефонами для связи с консьержем, ванными с горячей водой, подававшейся по трубам, и даже устройством для создания прохлады — предтечей кондиционера.
— Боже правый, — прошептал Веллингтон, опускаясь в кресло. — Это…
— Прогресс, — закончил я за него.
— Теперь я начинаю думать, что сообщения в газетах о запуске ракеты в мировой эфир — не утка.
Когда гости разошлись по своим апартаментам, а я вернулся домой, то не смог отказать себе еще в одном удовольствии, полюбоваться вечерним городом с балкона.Город озарялся тысячами огней — не тусклых масляных фонарей, а ярких, чистых, электрических. Где-то вдалеке мерно гудел трамвай, с Невы доносился гудок парохода. Завтра начнутся переговоры. И теперь, глядя на этот новый Петербург, я знал — у них даже нет шанса диктовать нам условия.
Они приехали в страну будущего. И будущее это было русским.
Ледяное крошево хрустело под форштевнем «Ермака», как раздавленные стеклянные бусы. Громадный яйцеобразный корпус ледокола не столько ломал лед, сколько выталкивал его на поверхность, заставляя трескаться под собственной тяжестью. За кормой, на туго натянутом тросе, «Святая Мария» покорно следовала за своим спасителем, ее изглоданные льдом борта поскрипывали, будто вздыхали с облегчением.
Иволгин стоял на мостике барка, кутаясь в меха, и смотрел вперед — туда, где черный силуэт «Ермака» рассекал белую пустыню. Оттуда, сквозь вой ветра, доносилось ровное, уверенное гудение машин — не хриплое пыхтение старой паровой «Марии», а мощный, почти живой гул новой эпохи.
— Вашбродь!
К нему подошел боцман Бучма, лицо которого, обветренное до черноты, теперь светилось странной смесью изумления и почти суеверного страха.
— Матросы бают… ляктричество это само воду греет. Без дров и угля!
— Примерно так, — коротко кивнул Иволгин.
Он понимал старого боцмана, ибо и сам еще не до конца верил в то, что происходило вокруг. Всего неделю назад они, замерзшие, изможденные, готовые к гибели, увидели на горизонте дымок. Подумали — мираж или враг, но это оказался «Ермак», посланный искать их всесильным канцлером Шабариным.
Теперь же, когда первое потрясение прошло, Григорий Васильевич ловил себя на мысли, что испытывает не только благодарность, но и… досаду. Как так? Всего несколько лет — и мир перевернулся. А он, Иволгин, вынуждено оставался в стороне.
Он вспомнил первый вечер, проведенный в кают-компании «Ермака», где пахло кофе и свежим хлебом. Не сухарями из гнилой муки — настоящим, мягким, теплым хлебом, который пекли тут же, на камбузе. И не только — хлеб. Пироги, блины, пирожные.
Егоров разливал по чашкам ароматную жидкость из медного самоподогревающегося сосуда с крантиком.
— Ваш отец, Григорий Васильевич, до сих пор в Сенате пытается доказать, что Шабарин ведет Россию к пропасти. Что все эти машины — от лукавого.
— Отец всегда был консерватором, — сухо ответил Иволгин.
— Консерватором? — Егоров усмехнулся. — Он называет канцлера «Антихристом в мундире». Говорит, что электричество — это «адское пламя», а паровые турбины — «пыхтящие бесы».
Иволгин сжал пальцы вокруг чашки. Он помнил последнее письмо от отца, полное ярости. Среди уютных домашних новостей, прорвались такие слова:
«Ты там, во льдах, еще не видишь, что творят в Петербурге! Страну отдали на откуп инженерам и выскочкам из мелкопоместных! Исконное наше право владеть мужиками отнимают!»
И сидя в теплой, освещенной мягким электрическим светом каюте, слушая тихий гул машин под ногами, Григорий Васильевич понимал: отец и ему подобные проиграли.
— А что… государь? — спросил он тогда.
Егоров задумался.
— Государь… мудр. Он понял, что времена меняются. И выбрал того, кто эти перемены возглавит.
Ночью Иволгин вышел на палубу «Святой Марии».Ледяной ветер бил в лицо, но теперь он знал — внизу, в кубрике, тепло. Не от чадящей печурки, а от ровного, невидимого жара электрических нагревателей, которые «Ермак» передал на борт барка.
