Через несколько лет после Чики художник Кошкин принес нам кошку. Точнее, кота. Точнее, котенка. И этот котенок поселился у нас. Это случилось уже после развода моих родителей, мама уже была замужем за Игорем Яворским, моим отчимом, и мы жили в зеленоватом доме на ножках, на Речном вокзале, и снова на одиннадцатом этаже. Котенка я назвал Фишкой. И опять я спал неподвижно, как мумия, потому что Фишка спал на мне и я боялся потревожить его сон. Если Васька была ангелом в кошачьем теле, а Чика исчадием ада, то Фишка оказался обычным котенком: простодушным, достаточно игривым. И все же он обладал одним выдающимся качеством: Фишка был Великий Срун. Постоянно меня мучил вопрос: как такое маленькое пушистое тельце может исторгать из себя такое необузданное количество говна? У меня не получилось приучить его срать в специальный поднос – или как называется этот металлический плацдарм, предназначенный для кошачьих дефекаций? Поддон, что ли? Странноватое слово, не уверен, что оно и в самом деле существует. Ну, ладно. В общем, Фишка срал везде и всегда. Вся квартира покрылась крупными котлетами говна, как будто здесь поселилась небольшая корова. Естественно, убирать говно за котенком – это была моя обязанность, маме с отчимом совершенно не хотелось этим заниматься, и они справедливо полагали, что если мне так уж хочется иметь котенка, то я и должен убирать за ним говно. Я не возражал – говно так говно. Но я не предполагал, что его будет так много!
В какой-то момент мама и отчим куда-то уехали на пару недель. В их отсутствие я жил у папы, в другой квартире, но в том же доме на Речном. Фишка же оставался один на одиннадцатом этаже, куда я пару раз за день заходил проведать его, накормить и убрать за ним говно. Специфические говняные острова успевали засохнуть, и мне приходилось отскребать их ножом.
Уезжая, мама и отчим предупредили меня, что в период их отсутствия должен приехать из Тбилиси старший брат Игоря – человек, обладающий звучным именем Ромуальд Ричардович. Он приедет и будет жить некоторое время у нас. Кто-то должен был передать ему ключ от нашей квартиры. Точная дата его приезда оставалась мне неизвестна.
И вот в один из дней, зайдя в нашу квартиру, чтобы в очередной раз накормить кота, я сразу же понял, что Ромуальд Ричардович приехал. Человек, входящий в нашу квартиру, прежде всего сталкивался с собственным отражением. Потому что прямо напротив входной двери стоял большой старинный платяной шкаф красного дерева, очень элегантный шкаф с огромным зеркалом, вделанным в его дверцу. Зеркало настолько большое, что вошедший отражался почти целиком. И вот, войдя к нам домой, я не увидел своего отражения – зеркало шкафа оказалось полностью закрыто газетами, аккуратно подклеенными клейкой лентой. В квартире нашей как будто совершенно изменился воздух, все сделалось таинственным, скрытным, непостижимым, как в мистической пещере. Везде царил полумрак, но кое-какие лампы мерцали по углам, также слегка прикрытые газетами. Незнакомые ботинки и мужское пальто в прихожей. Дверь в бывшую мою комнату (к этому моменту она стала уже комнатой моего отчима) прикрыта. Я подумал, что Ромуальд Ричардович, должно быть, спит. Фишка растерянно околачивался у входа в кухню. Даже он словно бы как-то изменился, что не помешало ему исправно обосрать весь кухонный пол.
Стараясь перемещаться тихо, чтобы не разбудить гостя, я заглянул в ванную. Зеркало над раковиной также заклеено газетой. Все зеркала во всей квартире тщательно прикрыты, как если бы в доме лежал покойник. Я вспомнил кое-что из рассказов моего отчима о его старшем брате. Вспомнил, что Ромуальд не переносит пауков и зеркальных отражений. По каким-то причинам ему не нравилось видеть свое собственное лицо, и он даже брился с помощью маленького зеркального осколка, отражающего только фрагменты обриваемого лица.
Фишка терся о мои ноги, предвкушая рыбу и молоко, которые я для него принес. Я зашел в кухню и почтительно приветствовал Розу Китайскую Вторую. После трагической гибели Розы Первой, которую извела коварная злодейка Чика, появилась в нашей жизни Роза Вторая, и она казалась перерождением Первой. Словно бы наша любимая растительная фея вернулась к нам: она снова росла у нас на кухне в зеленом железном ведре, она снова приветливо блестела своими темно-зелеными листьями (эти листья мне следовало время от времени бережно протирать влажной тканью), она снова порою одаривала нас своими красными цветами.
