— Удача! У мисс Дерби очень хорошая система учета, благодаря ей мы проследили вашу Флоренс — или не вашу, а другую. Она уволилась в тысяча восемьсот девяносто втором, как раз перед моим и мисс Беннет приходом. Тем не менее, — в ее голосе появились строгие нотки, — дать вам ее домашний адрес мы никак не можем. Зато нам известно, что она перешла на работу в дом для одиноких девиц, и мы сообщим вам его адрес. Дом называется Фримантл-хаус и расположен на Стратфордской дороге.
Дом для одиноких девиц! От одних этих слов я затрепетала и лишилась сил.
— Должно быть, это она самая. Но — Стратфорд? Так далеко? — Я пошевелила ногами под стулом; стертую в кровь кожу ожгло болью. Налипшая грязь оттягивала подошвы, ею же был насквозь пропитан подол. За окном брызнул дождь. — Стратфорд, — повторила я снова так жалобно, что дама придвинулась и взяла меня за руку.
— Вам нечем заплатить извозчику? — участливо спросила она.
Я покачала головой.
— Я потеряла все свои деньги. Все потеряла.
Обессиленная, я закрыла ладонью глаза и привалилась к столу. И тут мне бросилось в глаза лежавшее там письмо. Дама кинула его на стол лицевой стороной вверх, поскольку знала… думала, что я не умею читать. Это было как раз письмо Флоренс, надписанное ею самой (теперь я узнала ее полное имя — Флоренс Баннер) и адресованное мисс Дерби. «Прошу Вас принять мое извещение об отказе от места…» — было сказано там. Дальше читать я не стала, потому что в правом верхнем углу обнаружились дата и адрес — не Фримантл-хаус, а, очевидно, домашний адрес, который мне не захотели сообщить. Номер дома, название улицы: Куилтер-стрит, Бетнал-Грин, Лондон, Ист. Слова эти тут же отложились у меня в памяти.
Тем временем сочувственный голос женщины не умолкал. Я едва прислушивалась, но, подняв голову, догадалась, что она собирается сделать. Она вынула из кармана ключик и отперла один из ящиков стола.
— …Это не в наших правилах, но я вижу, что вы действительно совсем измотаны. Если вы отсюда доедете омнибусом до Олдгейт, то там сможете, полагаю, пересесть на другой, что ходит по Майл-Энд-роуд в Стратфорд. — Она протянула ладонь. Там лежали три пенни. — А в дороге вам, наверное, не повредит чашка чаю?
Я взяла монеты и забормотала слова благодарности. Тут рядом со мной звякнул колокольчик, и мы вздрогнули. Дама посмотрела на настенные часы.
— Последние за день клиенты, — пояснила она.
Поняв намек, я встала и надела шляпку. Из нижнего коридора, потом с лестницы донеслись шаги. Дама выпустила меня и крикнула посетителям:
— Сюда-сюда! Знаю, подъем крутой, но потрудиться стоит…
Из темноты возник молодой человек, за ним женщина. Оба были смуглокожие (итальянцы, подумала я, или греки), очень бедные и измученные на вид. В дверях конторы мы на мгновение замешкались, неловко улыбаясь, потом дама с молодой парой прошли внутрь, а я осталась одна на верхней площадке лестницы.
Дама подняла голову и перехватила мой взгляд.
— Удачи! — крикнула она немного рассеянно. — Очень надеюсь, что вы найдете вашу приятельницу.
Не имея ни малейшего намерения ехать в Стратфорд, я не последовала совету дамы и не села на омнибус. Тем не менее я купила себе чашку чаю в палатке под тентом на Хай-стрит. Отдавая продавщице чашку, я спросила:
— Как добраться до Бетнал-Грин?
Мне никогда еще не случалось одной и пешком забираться восточнее Клеркенуэлла. Хромая по Сити-роуд к Олд-стрит, я снова забеспокоилась. Пока я была в конторе, на улице стемнело, пошел дождь, сгустился туман. На улице горели все фонари, на каретах качались фонарики, и все же Сити-роуд нельзя было сравнить с Сохо, где на тротуарах играют отсветы тысяч огней и окон. А тут за десятком шагов под газовым фонарем следовали два десятка в темноте.
На Олд-стрит темень немного рассеялась: вокруг располагались конторы, людные остановки омнибуса и магазины. Но ближе к Хэкни-роуд света опять убавилось, обшарпанные фасады сменялись еще более обшарпанными. Перекрестки у Ангела были еще приличными, здесь же транспорт, проезжая по загаженной мостовой, всякий раз обдавал меня грязью. Вот и в моих собратьях-пешеходах (до сих пор мне попадались сплошь честные работяги, мужчины и женщины в такой же поношенной, как у меня, одежде и головных уборах) все явственней проявлялись признаки бедности. Вещи на них были не то что грязные, но обтрепанные. Ботинки надеты на босую ногу. У мужчин шарфы вместо воротничков и шапки вместо котелков; на женщинах шали, на девушках — грязные передники (а то и вовсе никаких). И каждый волок на себе какую-нибудь ношу: корзину, тюк, ребенка. Дождь лил все сильнее.
Продавщица чая у Ангела советовала мне идти к рынку Коламбия-маркет; и вот, в самом начале Хэкни-роуд, я наткнулась внезапно на большой темный двор. Я вздрогнула. В огромном гранитном пассаже, с башенками и изысканной, как в готическом соборе, резьбой, было темно и тихо. Под арками ютилось несколько грубых на вид парней с сигаретами и бутылками, они дышали себе на пальцы, чтобы немного их отогреть.
