Бархатные коготки полностью

— Потому что я должна! Как я могу отдыхать, когда мир так жесток, а мог бы быть таким чудесным… Моя работа из тех, что, успешна она или нет, все равно приносит удовлетворение. — Она выпила чай. — Как любовь.

Любовь! Я фыркнула:

— Значит, по-твоему, любовь — сама по себе благо?

— А по-твоему иначе?

Я уставилась в свою чашку.

— Когда-то я думала так же, как и ты. Но…

Я никогда не рассказывала ей о тех днях. Сирил заерзал у Флоренс на руках, она поцеловала его в макушку и что-то зашептала в ухо, на миг в комнате воцарилась тишина. Наверное, Флоренс думала, что я вспоминаю джентльмена, с которым якобы жила в Сент-Джеймс-Вуде. Но тут она продолжила, более оживленным тоном:

— Кроме того, я не верю, что конца не видно. Положение уже меняется. Повсюду существуют профсоюзы, и не только мужские, но и женские. Если бы матери нынешних женщин услышали двадцать лет назад, какой работой будут заниматься их дочери, они бы не поверили и посмеялись, а ведь скоро женщины и в выборах станут участвовать! Если люди вроде меня сидят сложа руки, это оттого, что они смотрят на мир с его несправедливостью и дерьмом и видят одно: страна катится в пропасть и мы вместе с нею. Но из этого дерьма прорастают всходы, новые и удивительные: новое отношение к труду, новые люди, новые способы жить и любить…

Снова любовь. Я коснулась пальцем шрама на щеке, где по ней прошлась книга доктора, лечившего Дикки. Флоренс наклонилась к ребенку, который завздыхал, лежа у нее на груди.

— Подумай, — продолжала она спокойно, — каким станет мир еще через двадцать лет! Это будет уже другой век. Сирил вырастет, хотя еще не достигнет моего теперешнего возраста. Вообрази, что ему откроется, чего он добьется…

Я перевела взгляд с Флоренс на Сирила и на миг едва не перенеслась с нею в будущее, удивительный новый мир со взрослым Сирилом, в нем живущим…

Флоренс привстала, потянулась к книжной полке и вынула том, зажатый между других книг. Это были «Листья травы»; перевернув несколько страниц, она нашла знакомый отрывок.

— Послушай. — Она начала читать вслух. Голос ее звучал тихо и довольно робко, но удивительно взволнованно — я никогда не замечала в нем такого страстного трепета. — О mater![14] О fils![15] — читала она. — О, народ континента!

На миг Флоренс замерла, глядя на страницу, потом подняла глаза на меня, и я удивилась, заметив в них блеск непролитых слез.

— Правда, чудесно, Нэнси? Чудные, чудные стихи — ты согласна?

— Честно говоря, нет. — От ее слез я растерялась. — Честно говоря, я как-то видела получше, на стенке в туалете. — Это была правда. — Если это стихи, то где в них рифма? Чего им не хватает, это пары добрых рифм и приятной, веселой мелодии.

Я взяла у Флоренс книгу и пробежала глазами отрывок (он был подчеркнут карандашом), потом пропела его на мелодию какой-то модной песенки из мюзик-холла. Флоренс засмеялась и, придерживая одной рукой Сирила, другой попыталась отнять у меня книгу.

— Ты настоящий поросенок! — крикнула она. — Мещанка да и только.

— Я пурист, — важно возразила я. — Ценитель хороших стихов, а эти к таким не относятся.

Я стала листать книгу. Я больше не пыталась подогнать неровные строки под какую-нибудь мелодию, но декламировала курьезные пассажи (таких встретилось немало), нелепо растягивая слова, как комик, изображающий янки. Мне попался еще один подчеркнутый отрывок, и я взялась за него: