— Помнится, такие мысли возникали у меня частенько. Когда ты так чисто и аккуратно прибирала мою гримерную, когда поцелуешь тебя на ночь и ты зальешься краской. Помню, как ты вскрывала для меня устрицу за столом у твоего отца — но тогда я, наверное, уже любила тебя. Стыдно сказать: пожалуй, это произошло в «Кентерберийском варьете», когда я впервые уловила запах устричного сока у тебя на пальцах, — тогда я и начала думать о тебе… не так, как подобает.
— О!
— И вот чего я стыжусь еще больше. — Китти слегка изменила тон. — До прошедшей ночи, когда ты веселилась с тем парнишкой и меня охватила ревность, я не понимала, как сильно, очень-очень сильно…
— О Китти. — Я судорожно вздохнула. — Я рада, что ты это наконец поняла.
Она отвела взгляд, подошла ко мне, забрала окурок и чмокнула меня в щеку.
— Я тоже рада.
Китти наклонилась отполировать тряпочкой свои кожаные ботинки, и я поймала себя на том, что зеваю: после шампанского и ночных переживаний у меня не было сил.
— Нам обязательно нужно вставать? — спросила я, и Китти кивнула.
— Обязательно, уже почти одиннадцать, скоро придет Уолтер. Ты что, забыла?
Нет, я помнила, что сегодня воскресенье и Уолтер явится, как обычно, чтобы покатать нас по городу. Я помнила, но у меня не было ни времени, ни желания задумываться о таких обыденных предметах. Однако теперь, услышав имя Уолтера, я задумалась. Теперь, после случившегося, ему придется нелегко.
Словно услышав мои мысли, Китти проговорила:
— На тебя ведь можно положиться, Нэн? — И повторила то, что сказала прошлой ночью на мосту: — Ты ведь никому не проболтаешься? Ты будешь осторожна, правда?
Я мысленно прокляла ее излишнее благоразумие, но взяла ее руку и поцеловала.
— Да я сама осторожность. И, если захочешь, буду такой всю жизнь, только дозволь мне иногда маленькие дерзости, когда мы будем совсем одни.
Помедлив, она чуть рассеянно улыбнулась.
— В конце концов, — заключила она, — в нашей жизни почти ничего не изменилось.
Но я знала, что поменялось все — буквально все.
Наконец я тоже встала, умылась, оделась и, когда Китти пошла вниз, воспользовалась ночным горшком. Китти принесла поднос с чаем и тостами.
— Я не решалась взглянуть в глаза Маме Денди, — пожаловалась она, снова заливаясь краской стыда, и мы устроились завтракать у себя, перед камином, поцелуями слизывая друг у друга с губ крошки хлеба и масла.
Под окном стояла корзина с костюмами от торговца, содержимое которой мы еще не успели изучить, и вот в ожидании Уолтера Китти начала лениво в ней рыться. Она вытянула наружу очень красивый черный фрак и со словами «взгляни-ка!» накинула его поверх платья и начала чинно пританцовывать, а потом тихонько запела:
Я заулыбалась. Это была старая песня Джорджа Лейборна, в семидесятых ее насвистывали на всех углах; однажды я слышала, как ее исполнял сам Лейборн в «Кентерберийском варьете». Песенка была глупая, ерундовая, но очень прилипчивая; оттого что Китти пела тихо и небрежно, голос ее звучал еще приятней:
Немного послушав, я подхватила:
Мы засмеялись и запели громче. Я нашла в корзине цилиндр и бросила его Китти, потом нашла и для себя пиджак, шляпу-канотье и прогулочную трость. Подхватив Китти под руку, я стала подражать ее танцу. Слова становились чем дальше, тем глупей:
Завершив исполнение фиоритурой, я закружилась на месте — и застыла. Китти оставила дверь открытой, и на пороге стоял Уолтер, глядя на нас расширившимися, словно бы испуганными, глазами. Я поняла, что Китти проследила мой взгляд; она схватила меня за руку и тут же резко ее уронила. Я отчаянно соображала, что мог видеть Уолтер. Слова были дурацкие, но трудно было не понять, что мы обращаем их друг к другу. Неужели мы к тому же поцеловались? А может, я тронула Китти не там, где положено?
Пока я размышляла, Уолтер заговорил.
— Бог мой, — произнес он.
